Глава седьмая. ЭКСКУРСИИ ПО ОКРЕСТНОСТЯМ РИДДЕРСКА. ВТОРАЯ ПОЕЗДКА В ВЫСОКИЕ ГОРЫ - ЧЕРЕЗ КОКСУНСКИЕ БЕЛКИ, В СЕЛЕНИЯ ЧЕЧУЛИХУ И КОРГОН И ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ КОРГОНСКОЕ ПЛАТО В РИДДЕРСК

В Риддерске я намеревался пробыть всего несколько дней и обследовать за это время богатые растительностью окрестные места, чтобы познакомиться с летней флорой, которая в эту пору достигала пышного расцвета, а затем совершить вторую поездку в горы, причем я намеревался побывать в Коргоне: посетить мне его хотелось из ряда соображений. Моя предыдущая поездка через Коксунские белки и по Чарышу показала мне, как богата флора этих мест, и мне хотелось исследовать ее в более позднее время года. Между тем начались непрекращающиеся ливни, во время которых я занялся приведением в порядок своих коллекций. Только 8 июля я получил возможность осмотреть опять Крестовую гору, на северном склоне которой все еше лежало много снега. Ключ, найденный мною 23 мая с западной стороны у подножия верхнего конуса, теперь оказался высохшим и поэтому я не смог измерить его температуру.

12 июля мы отправились прежним путем, дорога из-за частых дождей стала еще хуже и труднее, чем во время первой поездки. Всюду мы видели последствия грозы, многие деревья вдоль нашего пути были расщеплены молнией. На этот раз у меня было больше спутников, так как я нанял еше четырех рабочих для раскопки некоторых чудских погребений у Чарыша. Свой лагерь мы разбили по ту сторону Белой Убы.

14 июля мы продолжали свою поездку по знакомой дороге примерно в северном направлении. В этот день прошла гроза с дождем и градом, кроме того, было очень холодно, и на горах, близ истока Чарыша, всюду, за исключением их южных склонов, лежал снег. Мы доехали сегодня до нашей прежней стоянки у порогов Чарыша, где даже нашли стоящими наши палаточные жерди.

15 июля мы двинулись вниз по Чарышу и направились к месту нашей второй стоянки во время предыдущей поездки. Но я велел ставить мне палатку на две версты выше этого места, по соседству с калмыцкими юртами, намереваясь там задержаться на несколько дней из-за раскопок; и еще мне хотелось дать своим людям возможность во время дождя найти убежище в калмыцких юртах. Уже в пути мы встретили несколько калмыков, и как только мы добрались до нашего становища, многие из них съехались туда; немало среди них было и наших прежних знакомых, которые приняли нас очень радушно. Они помогли нам распрячь лошадей, разбить палатку и оказали множество разных мелких услуг и, сверх того, привели нам овечку. Вечером загремел гром, и вокруг нас разбушевалась гроза. Однако дождь прошел стороной. хотя небо оставалось сплошь покрытым тучами, предвещая близкий дождь.

16 июля я отрядил нескольких своих людей, чтобы начать раскопки чудских могил. Кое-кому из них прежде приходилось участвовать в подобных раскопках, и они уверяли, что некоторые из могил, которые нам предстояло раскапывать, вероятно, еще хорошо сохранились. В это время я совершал экскурсии по окрестностям и время от времени наведывался к рабочим, чтобы узнать результаты раскопок. Погода в эти дни была крайне неприятной. Термометр показывал в полдень только + 7,5°R, a вечером моросил мелкий, очень частый дождик.

17 июля я был разбужен рано утром, до восхода солнца, громкими шумом и гамом и спросонья ничего не мог понять. Я окликнул егеря Пушкарева, который тоже был напуган пронзительными криками и не знал, чем это объяснить, пока, наконец, совершенно не пришел в себя и не увидел огромное количество скворцов, что расположились на деревьях вокруг нашего лагеря и, неутомимо голося, наполнили весь воздух криками. Открыв причину столь сильного шума, я посмеялся над своими страхами, вызванными стаей безобидных птиц. Однако если вспомнить, что когда-то в Квебеке дикие голуби подняли на ноги целую армию, которая, решив, что наступает враг, привела себя в полную боевую готовность, можно ли упрекнуть маленькую странствующую группу людей за то, что ее напугал необычный и неожиданный шум в этих прежде безмолвных, диких местах. Чтобы избавиться от этого шума, мы пытались выстрелами прогнать птиц. Некоторые были подбиты, другие то разлетались, то возвращались снова; этих мы тоже подстреливали, настреляв, таким образом, немало из ниспосланного небом для нашей скромной кухни.

Работа у чудских могил производилась в этот день при очень сырой погоде. Термометр показывал в полдень около + 7°R. После полудня погода начала проясняться, но стало значительно холоднее, и в 10 часов вечера было всего + 3°R. A 18 июля термометр показывал лишь + 1°R. В эту ночь пала сильная роса, и даже стены моей палатки, несмотря на то, что они были сделаны из двойной парусины, промокли насквозь. Чтобы обсушить и обогреть свою палатку, я несколько раз велел приносить груду горящих углей, но это помогало лишь на время, пока я работал.

Продолжительные поездки по бескрайним болотам и частые переезды через горные речки, вода в которых была очень холодной, неблагоприятно повлияли на состояние моего здоровья, особенно из-за невозможности сменить одежду, что в холод было особенно вредно. Причем чтобы промочить одежду, особенно обувь, не обязательно идти по болоту, а достаточно было проехать по высокой, смоченной росой или дождем траве, и несколько дней спустя у меня начали сильно пухнуть ноги и на них вскоре образовались ранки. В связи с этим я был вынужден изменить свои прежние планы, согласно которым я намеревался в третий раз посетить эту местность, чтобы возвратиться из Риддерска в Змеиногорск через горы, тем более что трудности поездки, предпринимаемой поздней осенью, должны быть, несомненно, больше нынешних. Теперь я решил отсюда направиться в д. Чечулиху, чтобы высушить там наши промокшие вьюки, отдохнуть и предоставить некоторый отдых своим людям, так как им пришлось перенести еще большие трудности, нежели мне: они предпочитали спать в сырости под открытым небом, но только не в грязных калмыцких юртах. Вместе с тем нужно было продолжить начатые раскопки погребений, не боясь того, что они до сих пор были неудачными, так как почти наверняка многие из этих погребений раскапывались прежде, хотя мои люди этому сначала не верили.

Чудские могилы в окрестностях Чарыша и его притоков, главным образом близ Кана, Ебогана, Керлыка, далее у северного Абая и Карагая, в долине неподалеку от Риддерска, преимущественно между Бутаковой и Черемшанкой, а также на Убе близ Шемонаихи и во многих других местах горного Алтая, узнаются по каменным кучам эллиптической формы, больший поперечник которых равен двум саженям, меньший - полутора саженям, а высота их достигает 2-2,5 фута. Эти каменные насыпи обычно густо зарастают крыжовником игольчатым, и, так как этот кустарник нигде больше в окрестностях не встречается, создается впечатление, что он специально посажен. Однако это растение дикорастущее, ибо такие места для него наиболее подходящи, и птицы могли занести сюда его семена. Некоторые погребения окаймлены сланцевыми плитами вкопанными в землю вертикально впритык одна к другой и слегка выступающими из земли, и затем покрыты невысокими каменными кучами. Они расположены частью в открытых степях, частью в высокогорных речных долинах, частью же спрятаны в горах, в одиночку или группами. В расположении этих групп не видно никакого определенного порядка. Лишь в одном месте, близ Керлыка, могилы были расположены полукругом.

Первое из открытых нами погребений находилось на левом берегу Чарыша, на расстоянии примерно двух с половиной верст от реки, в узкой горной долине. Когда убрали камни и углубились на пол-аршина в грунт, то наткнулись сначала на скелет, который лежал головой к юго-западу. На поларшина глубже лежал другой скелет головой к северо-востоку. Но рабочие уверяли, что это калмыцкие, а не чудские скелеты, так как последние обычно находили в глинистом слое, который бывает в пядь толщиной сверху и снизу. Мы стали копать дальше и вскоре наткнулись на вертикально стоящую колонну с желобом из крупнозернистого белого мрамора длиной в аршин с основанием, представляющим собой необтесанную глыбу высотой в треть аршина; колонна и основание были сделаны из одного куска. Поперечник ее составлял 10 дюймов, у основания он был несколько больше. Все это оказалось грубой работой, не было отшлифовано или хотя бы как-то выравнено. Следует заметить, что в этой местности, насколько мне известно, мрамор такого рода не встречается. Сразу же под колонной оказался полный костяк лошади, около нее - железные удила, сильно тронутые ржавчиной. Рядом лежали различные мелкие украшения лошадиной сбруи, сделанные из меди и прикрепленные крючками к ремням. Эти ремни были разрушены временем, но места, защищенные отделкой, сохранились. Все найденное определенно свидетельствовало о том, что это чудское погребение и что пока рабочие копают еще только насыпной грунт.

Продолжая раскопки, на глубине пяти аршин мы наткнулись на слой глины, в котором нашли челевеческий остов. Это был, по-видимому, ребенок лет двенадцати, лежал он головой к северо-востоку. На расстоянии трех дюймов от черепа с восточной стороны стоял черный глиняный сосуд очень грубой работы, сделанный из грубой массы толщиной примерно полдюйма, высотой в восемь и в поперечнике свыше четырех дюймов, выпуклый посредине и несколько суживающийся книзу. Наполнен он был главным образом той же глиной, в которой находился скелет, только на дне его, примерно в дюйм толщиной, оказалась масса в виде коричневого порошка. Кроме того, около скелета находились различные мелкие безделушки, возможно, детские игрушки. Сохранилось предание, что чудь хоронила вместе с покойниками некоторые предметы, которые ранее служили для какого-нибудь дела или употреблялись в обиходе.

В этой могиле оказалось множество бусинок с отверстиями, черных или золотисто-желтых, из стекловидной массы, затем 12 круглых желтоватых ветхих костей, подходящих одна к другой и постепенно уменьшающихся, которые я считаю спинными позвонками животного; маленькая медная погремушка почти сердцевидной формы с двойным дном и с маленьким, заключенным внутрь камушком, который при потряхивании издавал звук; маленький рог антилопы, вырезанный из саксаула (Удельный нес сухого дерева вместе с корой - 1,134 при температуре дистиллированной воды 14°R - прим. автора); несколько просверленных речных галек; орлиный коготь и идол, также вырезанный из саксаула; пара лощеных листочков саксаула; несколько мелких вешиц, вырезанных из того же дерева. Все это было очень грубой работы, кроме бусинок, которые, по всей вероятности, были выменены у соседей-китайцев, знакомых с искусством отливки стекла и получения эмали. Я взял только череп, не тревожа остальчые кости, и могила была снова засыпана. Это очень обрадовало калмыков, собравшихся здесь во время работы, которые вначале были недовольны тем, что нарушается, как они говорили, покой их отцов.

Вторая могила находилась на равнине, также на левом берегу Чарыша, на расстоянии полутора верст от реки. Сначала здесь были найдены конский череп и несколько костей, принадлежавших одному скелету, а также такие части конской сбруи, как стремя и удила. Копая дальше вглубь, мы нашли раскиданные отдельные человеческие кости. По-видимому, могила эта уже раскапывалась, и кости лежали примерно на половине глубины первой могилы. Все кругом было окаймлено вертикально стоящими шиферными плитами, которые описывались выше.

Третья могила, распрложенная недалеко от предыдущих, содержала также только отдельные части человеческих и лошадиных скелетов. В четвертой, на правом берегу Чарыша, примерно в трех верстах от реки, на равнине, и в пятой, расположенной в трех верстах от предыдущих могил, ниже по течению реки, были лишь разрозненно лежавшие лошадиные кости, найденные в могилах. Однако лишь часть чудских древностей была откопана мною; большинством экспонатов я обязан г-ну Фролову.

19 июля. Погода была ясная, днем было тепло, но ночью холодно; сегодня перед восходом солнца термометр показывал лишь + 2,5°R. Насколько я могу судить, изъездив местность вдоль и поперек, широкая долина Чарыша приблизительно на протяжении четырех верст от устья Керлыка до устья Кана, как и долины, в которых протекают реки Керлык и Улиюта, представляет собой совершенно плоскую равнину, которая, когда по ней едешь, издает такой звук, словно находишься над сводом. Почва почти везде более или менее солончаковая. Долина Керлыка местами заболочена без признаков содержания соли (Эти солончаковые равнины находятся на абсолютной высоте 3,5 тыс. футов, иногда еще выше. - Прим, автора). На этой равнине возвышаются горы, высотой 100- 700 футов, иногда одиночные, иногда же они образуют горные цепи.

Всюду в этих долинах, там где прежде стояли калмыцкие юрты росла трава в рост человека. По этому признаку можно было уже издали определить бывшие места их стоянок так как на остальной равнине небольшая трава.

20 июля мы снялись со стоянки, намереваясь снова идти на Чечулиху и оттуда дальше, к Коргону. На этот раз я хотел ехать через Ябаган и Кан, поскольку близ последней из этих речек проживал калмыцкий зайсан, чтоб самому увидеть, как он живет в своей юрте. Поэтому, переехав Чарыш, мы продвинулись по долине Керлыка и Уляюты в восточном направлении примерно на восемь верст, затем свернули к северу и, проехав около четырех верст, поднялись на гребень горного хребта, который разделяет долины Керлыка и Ябагана. Южный склон был отрывист и совершенно безлесен, северный спускался положе и в наиболее высокой части был покрыт лиственницами. Высота этого горного хребта достигает 5197 футов над уровнем моря. На гребне снова лежала куча хвороста, накиданная на вершине по калмыцкому обычаю. С южного склона стекает Уяюта, с северного - Джеберге, которая вскоре впадает в Ябаган.

Примерно через шесть верст от этого горного хребта, двигаясь в северо-северо-восточном направлении, мы подъехали к Ябагану - маленькой речке со спокойным течением. Долина ее очень напоминает долину Уляюты; ширина долины достигает четырех верст, но к устью речки суживается. С северной стороны она ограничена горным хребтом, который ниже параллельного ему хребта, расположенного к югу от Ябагана. Седло, по которому пролегал наш путь, находилось на высоте 4869 футов над уровнем моря. Чтобы добраться до этого седла, нужно проехать около трех с половиной верст к юго-западу от Ябагана, а еще в двух с половиной верстах от Ябагана в том же направлении протекает маленькая речка Чакир, впадающая в Кан. Затем мы ехали по тропе, лавирующей в разных направлениях между все дальше отступающими корытообразными долинами и невысокими горами. Так мы проделали путь около девяти верст до долины реки Кан и затем девять верст до места впадения этой реки в Чарыш. Долина Кана шире долины Ябагана, и горы, ограничивающие ее с северной и южной сторон, особенно первые, заканчиваются острыми, большей частью безлесными зубцами, лишь на некоторых из них, по северным склонам, растут группы лиственниц. Во время сегодняшней поездки я вообще видел крайне мало леса. Кроме названных лиственниц, растущих на горе между Уляютой и Ябаганом, стоит упомянуть только место между Чакиром и Каном, где около лиственничного леса, состоявшего из больших старых деревьев, незначительное пространство было покрыто молодой порослью, которую здесь вообще редко встретишь, вероятно, потому, что местные пожары уничтожают преимущественно молодняк.

Все реки, которые я в этот день переехал, отличаются от других местных горных рек медленным течением У них низменные берега, а берега Уляюты, Ябагана, Кана, Керлыка и Джеберге безлесны до самого устья. Почва в долинах везде без исключения солончаковая.

Здесь живет очень много калмыков, имеющих многочисленные стада главным образом овец и лошадей (крупного рогатого скота у них мало). Овцы у них в основном курдючные, вес курдюков летом достигает в среднем двух фунтов, все они относятся к короткохвостым, шерсть их ценится очень высоко и считается лучшей в этой местности. Встречаются здесь также, особенно близ Чакира, двугорбые верблюды, в одном месте я насчитал их около десятка. Зимуют они вместе с другими животными в степи.

Зайсан, который, по имевшимся у нас сведениям, должен был проживать здесь, из-за кого я, собственно и сделал этот крюк, несколько дней тому назад откочевал на восток, к истокам Кана, за 20 верст отсюда, и, если бы я не нашел тут немало интересных растений, моя прогулка оказалась бы бесплодной. Поэтому, чтобы не терять времени, так нужного мне для поездки на Коргон, я решил не искать встречи с зайсаном и провел эту ночь у истоков Кана, на высоте 3579 футов над уровнем моря, а затем отправился кратчайшим путем к Чечулихе. Погода стояла все время холодная.

21 июля. Когда я вышел сегодня из своей палатки, меня поразил осенний вид, который приняла вся природа и который настолько бросался в глаза, что это заметили и остальные люди, сказав мне об этом.

В путь мы отправились поздно, так как мои люди были заняты приготовлением купленного у калмыков мяса, которое должно было служить нам провиантом в поездке через Коргонские белки, мы выехали только в 11 часов утра. На правом берегу Чарыша, у самого берега, ниже устья Кана, вздымаются обрывистые скалистые стены, по которым вьется маленькая, узенькая протоптанная дикими животными или калмыцкими овцами тропка. Нелегко было бы двигаться по этой тропе, особенно с вьючными лошадьми, по скользким от дождя камням. Поэтому мы опять переехали Чарыш, двинулись его левым берегом и через пять верст достигли Среднего Котла, который впадает в Чарыш с правой стороны, напротив речки Кутурген. Проехав еще 10 верст, мы, чтобы миновать Хаир-Кумын снова перебрались на правый берег Чарыша, затем, в пяти верстах от переправы, подъехали к речке Тогой, которая впадает в Чарыш немного выше Хаир-Кумына. Некоторое время мы двигались по берегу этой реки, а затем поднялись на гору, у северо-северо-западного склона которой течет Талица. Пробирались мы той страшной тропой над беснующимся в глубине Чарышом, о которой я писал, рассказывая о своей поездке Чечулихи в Уймон. О чрезвычайно пышной травянистой растительности на этой горе я уже рассказывал.

От Талицы до д. Чечулихи, почти по всему правому берегу Чарыша, высятся скалистые стены. Перейдя, чтобы укоротить путь, дважды на лошадях Чарыш, мы поздно вечером доехали, наконец, до Чечулихи, где и были приветливо приняты нашим прежним хозяином.

Для продвижения по Коргонским белкам, которые мне хотелось перевалить, был необходим проводник, xoрошo знающий местность. Поэтому я сразу же по своем прибытии пригласил сельского старшину, чтобы посоветоваться с ним. Оказалось, проводника подобрать не так-то просто, потому что местные жители поселились здесь еще недавно и недостаточно знакомы с отдаленными окрестностями, чтобы служить проводниками. Он посоветовал мне поискать проводника в д. Сентелек, находящейся в 40 верстах. Деревня эта возникла тоже не так давно, но раньше Чечулихи, поэтому был смысл попытаться там поискать проводника, знающего окрестности Коргона, хотя эта деревня находится на расстоянии 30 верст от Коргона. В связи с этим я вручил ceльскомy старшине официальное распоряжение ко всем сельским жителям, и прежде всего к начальству, выданное мне по милости гражданского губернатора, на основании которого я мог требовать оказания необходимой помоши; этот документ я и передал старшине для пересылки на следующее утро в Сентелек с тем, чтобы проводники встретили меня в Коргоне вечером 23 числа.

Когда утром 22 июля я подошел к окну, то был неприятно поражен, увидев, что Хазинская вершина - высокая гора, расположенная напротив, за Чарышом, и еще некоторые другие горные вершины покрыты выпавшим за ночь снегом. Это было особенно неприятно потому, что Коргонские горы, которые мне предстояло в ближайшие дни перевалить, должны быть, как здесь утверждали еще выше. Естественно, они могли оказаться покрытыми снегом. Вот почему я решил при возвращении с Коксунских белков избрать дорогу вдоль линии форпостов, в обход гор, и таким путем миновать высокие горы. Однако, следуя этому маршруту, нам пришлось ехать по малоинтересной местности.

Весь день окрестность была окутана туманом; было довольно холодно. В полдень температура была всего 10° тепла. Однако к вечеру начало проясняться.

23 июля термометр показывал при восходе солнца + 1,5° R. На вершинах гор лежал свежий, ночной снег, отличаясь более светлым цветом от прошлогоднего, сохранившегося еще на этих вершинах. Подул сильный северо-восточный ветер, и небо снова стало заволакиваться тучами. Так как я при всех обстоятельствах рассчитывал добраться в этот день только до Коргона, то решил еще до отъезда собрать семена некоторых растений, замеченных мною во время предыдущей поездки. Покончив с этим, я в час дня покинул деревню, которую более уже не думал посещать, хотя несколько недель тому назад собирался побывать здесь в третий раз. На протяжении примерно двух верст дорога шла правым берегом Чарыша; постепенно, по мере нашего продвижения, скалы отступали все дальше. Наконец, мы достигли того места, где река, расширившись, образует множество островов и которое было удобнее для брода, хотя вода здесь также доходила лошадям до половины туловища.

Но прежде дорога привела нас к тому месту, которое называется Калмыцким полем, ибо здесь, говорят, прежде возделывался небольшой земельный участок. На этом поле, но и только на нем, я встретил, к своему великому изумлению, новый вид однолетней зубницы, которую за ее мелкие голубые цветы назвал мелкоцветной. Росла она на участке около 15-20 кв. сажен, почти вытеснив все остальное (Калмыки, как известно, земледелием не занимаются, но иногда сеют небольшое копичество ячменя, который толкут в больших дереванных ступах и добавляют к своему кирпичному чаю. То обстоятельство, что на месте прежнего Калмыцкого поля растет лишь это растение, можно, например, объяснить тем что она попала с другими семенами, вывезенными, возможно, из Китая, и буйно размножилась как сорняк среди посевов. - Прим. автора).

Перебравшись без приключений на 16 лошадях через реку, мы направились на запад и, проехав версту, оказались против устья речки Плестовчихи, которая, протекая с северо-востока, впадает в Чарыш, затем поднялись по темному ущелью на высокий горный хребет и, взобравшись на его гребень, увидели слева Хазинскую вершину, и как раз напротив, на расстоянии трех верст,- пустующий теперь поселок Коргон. Он расположен непосредственно на левом берегу одноименной, очень бурной речки, которую нужно было перебрести в пяти верстах от ее устья, на высоте 2245 футов над уровнем моря.

В ожидании своего проводника из Сентелека я решил обойти пустовавшие избы, в которых не было ничего, кроме пяльцев, имевшихся в каждой избе, и несметного множества тараканов-прусаков. Еще в пути начал накрапывать дождь, небо снова сплошь заволокло тучами, а высокие горы были совершенно окутаны облаками. Это вызвало у меня опасения, что я могу бесцельно потерять время и все же не отважусь пересечь белки в плохую погоду.

Я с трудом оборонялся от скопища тараканов, с ужасающей быстротой набросившихся на наши скудные припасы; многих я убил, при этом большое число их быстро отделяло яичные сумки. Я заметил, что некоторые из этих яичных сумок двигаются, и при более внимательном рассмотрении нашел, что в одних находится лишь по одному насекомому, а в других они кишели. Возможно, это различие объясняется тем, что мы имели дело с разными видами этого насекомого. Внешне, впрочем, яйцесумки были совершенно сходны и, как обычно, расчленялись на доли.

24 июля. При восходе солнца термометр показывал +0,5°R. Трава была покрыта инеем, и на высоких горных вершинах лежал свежевыпавший снег. Впрочем, небо было ясное, и я охотно отправился бы в поход через белки, будь мои проводники уже здесь. А пока я решил осмотреть местную каменоломню, чтобы потом уже не тратить на это времени. В качестве проводника я взял с собой единственного находившегося здесь крестьянина, который, однако, знал дорогу не дальше каменоломни; поехал я в сопровождении своих людей, без всякого багажа, вверх по долине Коргона.

У самого поселка, где ширина долины достигает почти версты, пришлось перебрести реку; скоро ширина долины увеличилась вдвое, и кое-где в ней попадались одиноко стоявшие лиственницы. В двух верстах от деревни, выше по течению реки, находится кабинетский склад для хранения провианта и других вещей, необходимых для рабочих, работающих на Колыванскую шлифовальную фабрику в местных порфировой и яшмовой каменоломнях; рядом стоит сторожка. На полверсты дальше в Коргон впадает маленькая речка Хазиниха, стекающая с Хазинской вершины, лежащей к юго-востоку отсюда. Почти напротив этой речки с крутого обрывистого утеса высотой в несколько сот футов низвергается маленький ручей, который затем впадает в нее. Дальше долина постепенно сужается и в пяти верстах от деревни достигает примерно 100 сажен ширины. В семи верстах от деревни выше по реке в нее впадает Коргонка (Малый Коргон), текущая с юго-юго-востока и сбегающая меж крутых утесов в Большой Коргон. Как и Большой Коргон, Коргонка, которая вдвое уже него, бежит пенящимися каскадами, сжатая крутыми скалами; в месте впадения в Коргон она до такой степени сужается, что ширина ее едва достигает 20 сажен. Отовсюду надвигаются крутые, часто отвесные скалы, которые вздымаются на высоту 1600-2000 футов над поверхностью реки, и при стремительном, свергающемся тут водопадами течении реки долина ее представляет собою дикое зрелище.

Немного выше впадения Малого Коргона в Большой находится каменоломня, в которой добывались главным образом красные и серые порфиры и яшмы. Теперь работы здесь не велись, однако всюду лежало много уже отломанных глыб, часть которых достигала необыкновенной величины.

Устье реки было окружено порфировыми скалами, иногда нависшими, оканчивающимися острыми зубцами или острыми яшмовыми пиками, в расщелинах скал лишь кое-где росли деревья; очень мало было здесь и травы.

C большим напряжением поднялся я на расположенную близ каменоломни, с западной стороны от реки вершину горы, поднимающуюся на высоту 1623 футов над поверхностью реки и 4280 футов над уровнем моря. Затем спустился на порфировый утес, сглаженный и отполированный стекающей водой, откуда до берега было всего 20 футов. Разумнее всего было бы скатиться отсюда, как с горки.

Труден был подъем по берегу Коргона, хотя сначала и безопасен. Мы осторожно объезжали лежащие на берегу скалистые глыбы, затем пришлось карабкаться пешком через яшмовые и порфировые блоки, ведя в поводу лошадей. Однако на этом трудности не кончились - теперь уже каждый шаг грозил опасностью, тропа шла по самому обрыву буквально над рекой, а множество обломков скал под ногами угрожало людям и лошадям. Наконец, на пути стали встречаться такие огромные глыбы, что лошади уже были не в состоянии преодолеть их, и животных пришлось понуждать ударами кнута к невероятным прыжкам, втаскивая изо всех сил на эти глыбы за повод. Часто нам приходилось перепрыгивать расщелины, в которых зияла глубокая пропасть, с великой осторожностью обходить выступающие углы скал, которые иногда нависали так низко, что лошадям нужно было пригибаться, чтобы пройти под ними. Тропа нередко лепилась на крутом склоне на высоте в несколько сот футов над уровнем моря, так что легко можно было поскользнуться и упасть в бурный поток. Там же, где скалистые стены обрывались прямо в воду мы переходили реку вброд, чтобы некоторое время продолжать движение по другому берегу реки, пока скалы снова не заставляли нас перебираться на другую сторону.

Чем выше поднимались мы по реке, тем чаще были вынуждены перебродить через нее и тем опаснее это становилось. Все больше сужалась долина, все крупнее становились скалистые глыбы в русле реки, о которые разбивалась беснующаяся вода все круче уклон русла. Если другие реки по мере приближения к истоку, как правило, мелеют, в этой реке уровень был в основном всюду один и тот же, а ведь у нее, кроме упомянутого, еще только один приток.

Я не знаю другого горного потока, который был бы так дик и бесноват, как Коргон, и, пересекая его, особенно выше каменоломни, я каждый раз испытывал ужас, хотя за это путешествие преодолел вброд множество бурных рек. Шум этой реки оглушает, не слышишь стоящего рядом человека и, по словам Спасского36, внизу не слышно даже пистолетного выстрела, чего я, впрочем, не проверял.

Когда мы двигались по другим дорогам, достаточно опасным, мои люди оставались в седле, а я отдавал свою лошадь и шел пешком, однако здесь спешились все, и каждый повел лошадь в поводу, поэтому и мне пришлось вести ее по всем опасным местам самому. Мои люди, для которых езда в тех местах была делом привычным, переплывали реку совершенно спокойно даже там, где лошадь не доставала дна. Я просил привезти мне хотя бы одно растение с того берега, но никто не рискнул переправляться через Коргон. Однажды наш проводник, решив проверить, легко ли добраться до противоположного берега реки, стал переплывать ее на лошади, попал в водоворот за каменной глыбой, и его так закрутило, что, к общему ужасу, лошадь и всадник на несколько мгновений скрылись под водой. Вода в реке пенится и кажется очень мутной, хотя, почерпнутая в стакан, оказывается совершенно чистой.

Чтобы наиболее убедительно показать, насколько стремительно падает с крутизны водяная масса, можно привести следующий пример, когда забредешь в реку с лошадью, вода возле нее сразу же поднимается на целый фут выше, чем с другого бока, и даже на самом мелком месте достигает подпруги. Легко понять поэтому, как велика здесь сила воды, и если кто-нибудь не сумеет устоять на ногах, того сразу уносит течением, и тогда от смерти может спасти только случайность. И на всем протяжении, за очень редким исключением, река остается столь же бурной.

Наконец мои люди начали роптать и доказывать бесполезность попыток подняться вверх по долине, но мне хотелось добраться до Коргонского водопада, который упоминал Шангин. Хотя он и не говорил, что видел этот водопад, тем не менее утверждал, что тот находится выше по течению Коргона, и «я думаю,- писал он,- что протяженность русла до истока составляет примерно 50 верст».

Когда я увидел, каким крутым становится подъем русла на последних участках моего пути, уже с трудом верилось, что исток Коргона удален еще на 35 верст. Впрочем, к истоку Коргона можно было попасть и другим путем, через белки, будь у нас знающий дорогу проводник; но пройти к истоку, идя вверх по руслу, оказалось совсем невозможным, так как природа поставила на пути совершенно непреодолимые преграды.

Я привык к рекам этой местности, ездил по их берегам, добирался до истоков, иногда и по болотам, поэтому, поднимаясь по течению Коргона, был уверен, что найду дорогу к Коргонским белкам, пока не убедился в невыполнимости своего плана: если невозможно проехать с ненавьюченными лошадьми, то как бы я сумел проделать этот путь с навьюченными? Когда Шангин рассказывает о том, что стал подниматься вверх по течению, оставив весь багаж, и что этот путь продолжался семь дней, то совершенно непонятно, как он, двигаясь долиной реки, перевез провиант и фураж для лошадей, которые понадобились бы во время поездки к верховьям, ведь при таком напряжении нельзя выдержать долго без хорошего питания (Единственный из оставшихся теперь в живых спутников Шангина, который ездил с ним к Коргону, сказал мне, что на Коргонском водопаде он с Шангиным не был и ничего об этом не знает. Шангин, по-видимому, не поднимался так высоко по руслу Коргона, как я. Этот человек подтвердил моё предположение, что Шангин прошел на Коргонские белки другим путем, а расположение русла реки указывает приблизительно. Спасский (издатель «Сибирского вестника»), проехавший часть территории Алтая, приводит одно место из письма своего друга (имя которого не называет), где тот упоминает о Коргонском водопаде, который-де видел сам. Однако все это слишком фрагментарно; узнать, каким путем он добрался до водопада и образуется ли этот водопад непосредственно Большим Коргоном, невозможно. Обо всем рассказывается красочно, но без точных данных о положении, высоте и других свойствах местности. - Прим. автора). Следует полагать, что Шангин добрался до верховьев другим путем, да он нигде и не говорит, что сам был у истока этой реки.

После неоднократных попыток проехать дальше я вынужден был вернуться. И не столько ворчанье моих людей заставило меня, сколько я сам убедился, что бессмысленно упорствовать в такой обстановке. Но особенно неприятно было мне убедиться в непреодолимости этих препятствий еще и потому, что в случае, если бы мои проводники не знали хорошо местность, мне пришлось бы отказаться от поездки к истокам Убы через Коргонские белки.

Возвращаться было намного труднее, потому что лошади, напрягавшиеся из всех сил, были измождены. Зато люди казались веселее, чем прежде, и, если не считать некоторых небольших дорожных неприятностей, мы к вечеру благополучно добрались до д. Коргон.

Порфировые горы здесь всюду вздымают крутые вершины. На вершинах, как и на склонах, выпячиваются чудовищные яшмовые глыбы с такими же острыми зубьями, какие обычно образует порфир. Под ними и между ними находится сланцевая порода. Порфир во многих местах дал трещины, но кое-где еще очень крепок и плотен. Растрескавшиеся скалы распадаются постепенно на щебенку, которая, как и выветрившаяся яшма, покрывает крутые склоны, делая тропу еще более опасной. Особенно заметно разрушение темно-красной яшмы. Когда едешь или идешь по таким обломкам, слышится характерный звук, похожий на звон бьющихся черепков или хорошо обожженных кирпичей. Как порфиры, так и яшмы здесь самой различной окраски, но чаще всего они серые или красные, особенно яшмы. Здесь я нашел мало растений, что обычно бывало редко.

Вечером прибыли мои проводники из Сентелека. Я тотчас же спросил их насчет пути и узнал, что они также ничего не слыхали о дороге, идущей берегом Коргона вверх по его течению. Единственный знакомый им путь вел через Коргонские белки на запад от Сентелека. Так я отказался от мысли этим путем достичь гребня высокой горы, хотя еще надеялся, что моим проводникам, возможно, известна обходная тропа, идущая вверх по течению реки, которой можно дойти до истока. Конечно, прежние жители Коргона, которым была знакома каждая тропка, были бы мне более полезны.

25 июля, сразу же после восхода солнца, термометр показывал + 3,5° R. Погода была совершенно ясная, и после того, как люди, очень уставшие вчера, хорошо отдохнули и навьючили лошадей, мы отправились в западном направлении вместо юго-юго-восточного, как я прежде намеревался, надеясь пройти долиной в верховья Коргона. Сначала мы перешли небольшую речку Луговую, а в четырех верстах от д. Коргон - Воровскую. Проехав еще версту, перевалили гору, которая высится между Воровской речкой и Большой Татаркой, восемью верстами далее мы проехали Большую Татарку, а через пять верст - Малую Татарку (в восьми верстах от нее течет другая речка, также называемая Луговой). Проделав еще восемь верст, мы добрались до речки Сентелек, на восточном берегу которой расположились на ночлег. Всю дорогу мы то взбирались на гору, то спускались вниз, шли то по склонам, то по гребням гор. Среди всех речек здесь самой значительной является Сентелек, хотя в это время года ширина ее едва достигает пяти сажен, а глубина - фута. Горы, состоящие из сланцев, не особенно круты и вверху мягко закруглены. Крутые и скалистые утесы появляются только у Большой Татарки. Несмотря на то, что погода с утра была совершенно ясной, все же начался затяжной дождь.

В трех верстах от места нашей ночевки, вниз по течению реки, высятся горы примерно в 200 шагах к западу от берега Сентелека, состоящие как и горы близ Керлыка, из мягкого известняка. Вершины этих гор еще более закруглены и склоны менее круты, чем у гор Керлыка. В пяти верстах отсюда к северу, и приблизительно в восьми от места нашей ночевки, находится д. Сентелек, расположенная на правом берегу одноименной речки на расстоянии двух верст от Чарыша. Как и Чечулиха, она появилась недавно, поэтому жители Сентелека были еще мало знакомы с окрестностями.

Во время всего сегодняшнего пути слева от нас постоянно были Коргонские белки. На северо-северо-восточной стороне от лагеря высились Бащелыкские альпы, среди которых я заметил одну вершину, кое-где еще плотно покрытую снегом, в то время как на других высоких горах, виденных мною сегодня, снег сохранился только на северных склонах или в отдельных глубоких ложбинах. Поэтому я предполагаю, что эта горная цепь - значительной высоты.

26 июля. Ночью нас сильно беспокоили волки, которых здесь очень много, и мне приходилось несколько раз будить своих людей, когда я по ржанью лошадей и лаю собак узнавал о приближении волков. Прошлой ночью в Коргоне они растерзали лошадь, и поэтому, боясь за наших лошадей, мы несколько раз стреляли из ружей, чтобы их отпугнуть. Среди наших лошадей была кобыла с жеребенком, который, как выяснилось на следующее утро, подвергался смертельной опасности. Мать защищала его от нападения, и на земле полукругом остались следы ее копыт.

Ночью прошел дождь, и вскоре после восхода солнца термометр показывал + 3,5° R. Дождь на короткое время перестал, но скоро снова пошел еще сильнее, чем прежде. Проводники уверяли, что в такую погоду не стоит рисковать идти через окутанные туманом белки, и мне пришлось с ними согласиться. К 10 часам утра небо совершенно прояснилось, и я приказал отправляться в путь. Но один из проводников подошел ко мне и попросил еще немного повременить, пока не будет видно, что погода установилась надолго: по его словам, облачность над одной из гор дает основание не полагаться на погоду. Он добавил, что если ненастье захватит нас на белке, нам придется оставаться на одном месте, причем может случиться, что там, где мы остановимся, не будет ни воды, ни дров, ни корма для лошадей и мы окажемся в большой беде, как это и произошло однажды с шестью охотниками, когда они, застигнутые снежной метелью, вынуждены были два дня и две ночи провести на одном месте. Скоро оказалось, что проводник был прав, так как около полудня внезапно разразилась сильная гроза с ужасным ливнем, и белки окутались сплошными тучами. Тогда я решил остаться здесь до следующего дня, а утром встать пораньше, с тем чтобы или двинуться через белки, или же, если погода не установится, вернуться по обходной дороге вдоль линии к Риддерску, так как мне хотелось пройти на юг к китайской границе, а при краткости лета в здешних горах приходилось по-хозяйски расчетливо расходовать время.

Возможно, некоторых удивит то обстоятельство, что намереваясь перевалить горный хребет высотой всего в 6-7 тыс футов, мы действовали с такой предусмотрительностью, в то время как в Европе есть немало еще более высоких гор, которые переваливают без большого труда. Все дело в климатических условиях и особенностях здешней местности, которые создают огромные трудности для путешественника, встречающиеся ему в горах южных стран только изредка. Осложняет положение нехватка опытных проводников, в которых нет недостатка в европейских районах, где благодаря наплыву путешественников проводники хорошо зарабатывают и посему заинтересованы в отличном знании местности. Здесь же проводникам известны только те места, которые находятся неподалеку от их деревень. Поэтому всегда остаются большие пространства, о которых никто ничего не знает или знает только понаслышке, отчего часто возникают осложнения. Очень редко можно получить исчерпывающий ответ на вопрос, и, поскольку местность известна лишь отчасти, двигаясь от одного селения к другому, по никому не знакомым местам, при страшной крутизне диких гор и при наличии многочисленных болот, нередко попадаешь в трудное положение. Кто потеряет ориентир в горах, тому уже очень трудно рассчитывать на то, что ему кто-нибудь встретится, даже если он находится в знакомых местах, где всегда есть тропинки, приводящие к деревням, к калмыцким юртам или туда, куда часто заходят охотники и рыбаки, однако при любом несчастном случае напрасно было бы ждать чьей-либо помощи, поскольку эти края малолюдны. В Коргонских горах калмыки кочуют со своими стадами по раз и навсегда установленному маршруту. На вопрос, почему они не хотят обжить новые места, мне ответили «Там не бывали их отцы, и никто из калмыков теперь там не бывает». К этому нужно добавить, что совершенно отсутствуют карты гор, на которых горные цепи и реки были бы показаны хотя бы с некоторой степенью достоверности.

27 июля. Сильный дождь, начавшимся еще вчера, продолжался до полуночи, и ночью нас так беспокоили волки, что лошади подбежали к самой моей палатке, поэтому я в конце концов распорядился, чтобы люди по одному стояли посменно в карауле. Термометр показывал при восходе солнца + 4° R. Солнце взошло ясное, небо было совершенно безоблачно, и проводники, к моему удовольствию заявили, что сегодня они готовы вести нас через белки. Мы отправились в путь и две версты ехали в южном направлении, по правому берегу Сентелека. Перебравшись через него, мы вскоре оказались в густом болотистом лесу, в котором вначале прсобладали пихты и лиственницы, кое-где росли рябина и ель, а выше - лиственницы и кедры с примесью березы, подлесок был обычным для этих мест.

Мы двигались по невероятно скверной дороге, по сланцевым плитам, и выходящая наружу порода образовывала крутые лестничные уступы на крутых гладких площадках. Между этими уступами была тяжелая вязкая глинистая топь, образовавшаяся из выветрившейся породы и скопившейся воды, не имеющей стока. Большие глыбы сланца делали дорогу еще более опасной Лошадям приходилось взбираться на эти выступы, и они часто падали, когда пытались поставить туда передние копыта или запрыгнуть. Но всадник мог только всецело доверяться лошади, так как идти пешком было вовсе невозможно. Наш путь преграждало множество поваленных деревьев и сухих сучьев, которые нужно было срубать для проезда всадников и провода вьючных лошадей. Пробираясь лесом шесть верст, мы поднялись на высоту 5254 футов над уровнем моря, где стояли последние нормальные кедры. Выше эти деревья встречались по одному, притом искалеченные или даже совершенно высохшие. Но уже на небольшой высоте, на лесных полянах мы видели большие снежные поля.

Затем нам пришлось подниматься еще версту на довольно крутой белок, северный край которого вздымался до абсолютной высоты 6069 футов. Взобравшись на эту вершину, я был совершенно уверен, что опасность, которую мне так выразительно описал проводник, миновала. Я полагал, что здесь, как и на других белках, на которые мне доводилось подниматься, добравшись до гребня горы, можно спуститься на другую сторону, в долину. Но каково было мое удивление, когда я, поднявшись на гору, увидел раскинувшиеся передо мной безбрежные, постепенно поднимающиеся снежные поля, конца которых я не мог увидеть даже в подзорную трубу. Среди них выделялись невысокие хребты, покрытые скудной растительностью. Спускаться мы должны были по другой стороне этого плоскогорья. Только теперь я понял, почему проводники так торопили нас и сами шли очень быстро.

У северного края высилась совсем бесснежная вершина, отделенная от других ущельем. Я решил подняться на нее, чтобы оттуда обозреть всю окрестность, а проводников и толмача отправил с вьючными лошадьми прямым путем слева от вершины, где они должны были ждать, пока мы не спустимся к ним. Остальных своих людей я взял с собой. Собрав там немало растений и выехав в направлении, указанном проводникам, мы стали искать караван, но на всем плоскогорье его не было видно. Мы начали громко кричать, но и это не помогло. Никто не отозвался и на наши многочисленные выстрелы. В полном неведении мы находились несколько часов. Мало было, конечно, приятного остаться здесь, в этой безлюдной пустыне, одним, без проводников. Нужно было спешить, пока не спустился туман, чтобы не оказаться без фуража для лошадей, без дров и провианта. Выручил нас егерь, который, объехав всю окрестность, наконец заметил пропавших на очень большом расстоянии и совершенно не в том направлении, которое было дано им и которое они предпочли из-за лучшей дороги; они находились в небольшой ложбине, так что с нашего места их нельзя было и заметить. Таким образом, наш караван был в полном составе, но из-за этого недоразумения мы потеряли много времени, которое сегодня было особенно ценно, ибо нам еще предстояло перейти широкое плоскогорье. Продолжали мы свой путь опять в южном направлении, между снежными полями, используя по возможности бесснежные места. Слева виднелись белки, окружавшие исток Сентелека, за ними поднимались еще более высокие снежные горы, между которыми протекал Коргон, однако и те и другие не очень возвышались над плато. Справа располагались Тигирецкие белки.

Проехав 11 верст, мы оказались у истока Ини. Из больших ледовых глыб и снежных полей текут бесчисленные ключи, которые, сливаясь, образуют два ручья; один из них бежит с юга на север, другой - с юго-востока на северо-запад. От слияния этих ручьев и образуется Иня, которая тоже течет с юго-востока на северо-запад, а потом, слившись с Тигиреком, впадает в Чарыш. От Ини мы проехали еще 12 верст до южного края плато, который поднимается до абсолютной высоты в 6710 футов. Прежде чем до него добраться, нужно было переехать снежное поле около 100 сажен шириной, которое с востока на запад не окинешь взглядом. Было холодно, особенно когда усилился дувший целый день северный ветер. Поэтому мы спешили перебраться на южный склон, тем более что уже тогда, когда находились у истока Ини, за нами поднималась черная туча, которую быстро гнал к нам северный ветер. Она настигла нас, когда мы были уже у южного края плато и я работал с барометром. Неожиданно меня окутала густая черная туча; взглянув на слугу, который держал на земле барометр я увидел только его руки. Но мы к счастью, как раз находились у начала склона и намеревались спускаться, поэтому быстро вышли из тучи, которая держалась на одной высоте.

На некоторых снежных полях, по которым мы сегодня шли, особенно на последних, не было видно прошлогоднего снега, но можно было довольно четко выделить несколько снежных слоев. Более старый снег отличался от прошлогоднего меньшей белизной, большей голубизной; в изломах он напоминал лед и был очень твердый. В некоторых местах, где образовались зияющие трещины, толщина снежной массы достигала пяти футов.

Низины, свободные от снега, были заболочены. Часто мы оказывались в ровных долинах, в которых журчали небольшие ручьи, иногда вытекавшие из озерков, образованных в местах стока талых вод; ручьи и речки отводят эту воду в большие реки. Близ таких ручьев росло немало калужницы болотной и огоньков; вообще на большой высоте я встречал их у ручьев и болот.

Со всех сторон возвышались голые гранитные глыбы, иногда до 20 сажен высотой; вдоль южного края виднелись большие зубцы, на которые я, однако, не смог подняться, так как надвигавшаяся туча заставляла нас спешить. Это было тем обиднее, что оттуда можно было бы обозреть всю местность. Ширина этого плоскогорья с севера на юг примерно 24 версты. Температура, которую я сегодня не раз измерял, не превышала +6° R.

Обычно наше путешествие проходило весело: мои люди пели русские народные песни, а у калмыков, сопровождавших нас, даже когда приходилось трудно, редко портилось настроение, и они пели свои песни; однако сегодня все происходило в полной тишине и мои обычно такие веселые мужчины ехали молча, ибо думали об опасностях, которые предрекали проводники. Когда снежные поля остались позади, к ним снова вернулось хорошее настроение, так как они поняли, что все страшное миновало. Спустившись в долину Убы или ее притоков, через две версты мы оказались у речки Коровихи. Перейдя эту горную речку и проехав еще две версты, мы добрались до речушки Благодарной (Благодарной она называется потому, что очень богата рыбой. Вообще речкам часто дают названия, обозначающие или их собственные свойства, или же природу тех мест, где они протекают например, Осиновка получила свое имя от осины, растущей по берегам, Кедровка - от русского кедра, Быструха - от быстрого течения, Крутинка - от крутого водопада и т п. Названия некоторых рек пришли из татарского языка Хаир-Кумын (быстрый моподой парень). Кара-Су (черная вода), то же относится ко всем речкам, названия которых оканчиваются на «cу» или «сун», так как «су» по-татарски вода. Охотники и пастухи дают рекам, русла которых являются единственными указателями дороги, вехами в этих пустынных местах, такие наименования, которые достаточно ясно характеризуют местность, по крайней мере по характерным признакам. Но такие наименования неопределенны и могут привести ко всяким недоразумениям.

Возможно, что одна и та же речка была названа кем-то так, другим иначе, ибо одному бросалось в глаза одно, другому - другое. Видимо, поэтому многие названия исчезли, даже, например, такие, которые были в употреблении во время путешествия Шангина, поэтому я не мог отыскать многие реки, горы и т п, упоминаемые этим путешественником. Так, он называет гору Катагорку и реку такого же наименования, которые теперь неизвестны ни русским, ни ка калмыкам. Судя по положению этой горы, можно считать, что она является частью Холзунских гор. - Прим. автора), которая впадает в Коровиху. На ее берегу мы разбили свой лагерь, где и нашли хороший корм для лошадей, а поблизости обнаружили несколько стволов кедра, которые пошли на дрова для костра. Взглянув на гору, с которой спустились мы увидели, что плато и лежащие на севере горы окутаны черной тучей, которой мы удачно избежали. Находились мы в этот вечер на высоте 4958 футов над уровнем моря.

28 июля. В этот день утром со мной произошла неприятность, которая вдвойне усилила для меня тяготы этого путешествия. Когда мы уже подготовились к отправке, лошадь неожиданно ударила меня в бедро задним копытом. Я почувствовал сильную боль, но задерживаться с отъездом было нельзя, и я сел на лошадь, но скоро заметил, что началось сильное кровотечение, которое нужно было остановить. Чувствовал я себя прескверно, так как постоянные движения во время езды причиняли боль и на поврежденном месте образовалась опухоль. Погода стояла пасмурная, при низкой температуре воздуха небо затянуло облаками. Мы ехали вниз по течению реки и, надеясь этим путем спуститься в низину, хотели избежать переезда через белки, хотя нас окружали вершины, большей частью покрытые снегом. Однако нашим планам не суждено было осуществиться: проводники показали нам белок, протянувшийся с востока на запад, на который все-таки нужно было подняться, поскольку ехать по течению Благодарной и Коровихи дальше было нельзя, так как реки эти, по словам проводников, протекали иногда в таких диких горных ущельях, где не было никаких троп. Но это якобы был последний белок, через который нам предстояло перевалить.

Проехав четыре версты, мы достигли берега Кедровки, которая впадает в Коровиху, бегущую к Становой Убе. В Коровиху, ниже Кедровки, впадает также Убинка, текущая с восточной стороны. Четыре версты мы ехали вверх по течению Кедровки до ее истока на северном склоне, недалеко от гребня белка, который, видимо, был или на одной высоте с южным краем пройденного вчера плато, или немного выше. Близ южного склона этого белка, на расстоянии примерно двух верст от истока Кедровки, в глубокой долине образуется Малая Белая Уба, конечно, отличная от другой реки того же наименования, которая стекает с северного склона Тургусунских белков и которую пересекают, когда едут из Риддерска по Коксунским альпам. Когда мы подъехали к верхнему краю этой глубокой долины, в которой течет Малая Белая Уба, образуемая из тысяч маленьких водопадов, наши проводники, возможно напуганные видом глубокой пропасти, объявили нам что хотят нас покинуть, так как мы теперь можем добраться самостоятельно: Малая Уба ведет к Большой Убе. Однако из-за большой крутизны спускаться здесь было невозможно, и, таким образом, мы оказывались предоставленными самим себе, потому что никто из моих людей не знал местности, в которой мы находились. Правда, егерю Пушкарсву было знакомо нижнее течение Большой Убы, но лишь от места впадения в нее Сакмарихи. Проводники уверяли, что они знают дорогу только до пункта, куда нас привели. В ответ я заявил, что не отпущу их, пока они не проводят нас до Большой Убы, а люди были так раздражены и недовольны проводниками, что я с трудом удержал их от более действенного выражения их недовольства.

Когда мы увидели крутой склон в несколько сот футов высотой, то убедились в сложности своего положения, тем более что я после утреннего ранения не мог идти. Мы потребовали у проводников показать нам другую дорогу, но оказалось, что они не знали ее, и теперь ничего иного не оставалось, как попытаться спуститься, ибо возвращаться на плоскогорье в такую погоду было немыслимо.

Трудности передвижения в долине для верховых в вьючных лошадей настолько превосходили все выпавшее нам на долю в этих горах, что это даже сложно описать: стены теснины, ширина которой внизу не превышает двух сажен, круто обрываются; они всюду покрыты мелкими скальными осколками, между которыми растут пышние травы, скрывающие каменистую россыпь. Камни удерживаются только корнями, а когда нога человека или лошадиное копыто разрывают эти корни, камни катятся в жуткую бездну, угрожая увлечь за собой. Поэтому мы старались как можно тверже ступать на камни, лежащие под мелкой россыпью, что было не менее опасно, так как из-за тысяч крохотных ручейков, стекающих с белков все камни были скользкими. Никто из моих людей не сидел на своей лошади, только я был вынужден ехать верхом, потому что пешком идти не мог, но с лошадьми было много хлопот, поскольку вести с кручи их приходилось за поводья. Привыкшие к трудным подъемам и кручам, здесь они никак не хотели спускаться и все время поворачивали обратно. Все понукания были напрасны и, хотя кнута не жалели, лошади не трогались с места, стойко выдерживая побои. Егерь Пушкарев, человек громадного роста и исключительной силы, должен был с помощью других людей спускать каждую лошадь в отдельности, а у меня их было теперь полтора десятка. Люди падали и ранились, что действовало на меня угнетающе, ведь и самому предстояло спускаться. В довершение всего мне пришлось ехать на крестьянской лошади, взятой в Сентелеке, так как лошадь, к которой я очень привык и на которую мог положиться, из-за небрежного заседлывания стерла себе спину. Я едва мог держаться в седле, чувствуя при этом сильную боль, и люди помогали мне осторожно спускаться, в сущности, рискуя своей жизнью,- только благодаря им я благополучно спустился со страшной кручи.

Наконец мы собрались все внизу, где ручейки вливались в речку Малую Белую Убу, но на этом наши злоключения не кончились. Белая Уба, хотя и небольшая, но круто падающая и бурная, текла в узком русле между и по каменным глыбам. Чтобы дойти до удобной для лошадей тропы, им предстояло еще преодолеть скалистые глыбы, перепрыгивая с одной на другую. Таким способом лошадям пришлось передвигаться еще две версты, причем я все время вынужден был сидеть на коне с полной покорностью судьбе. Постепенно долина стала шире, а склоны - менее крутыми; мы направились по береговой кайме, идущей вдоль реки, по которой можно было пробираться лишь с великой осторожностью. Я тоже было свернул на эту тропку, но один из моих людей решил,что лучше ехать по верхней части склона, и скоро я с ужасом увидел, что на горе, как раз над тем местом, где я находился, жеребенок, кобылица и сидевший на ней всадник опрокинулись и покатились по откосу. Я прижался к дереву, чтобы хоть как-то уберечься, но их задержали кусты, и они смогли подняться на ноги. В этой поездке, доставив людям массу хлопот и жалея их, я радовался их добродушию и готовности услужить, понимая, что на них твердо можно положиться в подобных обстоятельствах.

Этот опасный переход в две-три версты занял более четырех часов. Затем мы двигались по берегу Малой Белой Убы еще восемь верст, не зная, однако, направления, в котором можно было доехать до знакомых мест: вокруг не было никаких признаков людей и за весь день в этой страшной пустыне мы не нашли ни одной звериной тропы. Но через некоторое время мы с радостью обнаружили остатки костра, а затем и деревья с обрубленными топором сучьями и, наконец, ветхую хижину, выстроенную охотниками. Теперь неподалеку мы рассчитывали найти заросшую верховую тропу; нашли ее и осторожно двинулись в путь. Тропа вдруг исчезала, теряясь в густом кустарнике, и нам приходилось прорубать дорогу топорами. Постепенно тропа уводила нас в сторону от Малой Белой Убы, за низкие горные хребты. Время от времени Пушкарев поднимался на гору, чтобы посмотреть, не знакома ли ему местность, однако все было напрасно. Между тем мы совсем потеряли свою тропу, зато нашли другую; двигаясь по ней, мы перевалили через высокий горный хребет, за которым появилась еще одна тропа, идущая в том же направлении и вдали на западе соединяющаяся с этой.

Нам было не известно, где искать выход из этой котлообразной долины, поэтому я послал егеря Пушкарева подняться на южный хребет, чтобы осмотреться. Взобравшись на вершину, он радостно крикнул, что видит берег Большой Убы. Наша общая радость была неописуема. Но мы были еще не на берегу и, тем более, не у того места, которое было бы известно Пушкарсву хотя бы понаслышке, так как сам он здесь не бывал. Склон был чрезвычайно крут, однако надежда - следуя берегом Большой Убы, доехать до знакомых мест - давала мужество преодолеть все преграды. И трудности были, вправду, терпимы. Но вот мы подъехали к чуть наклонной совершенно голой и скользкой скальной стене высотой около 15-18 футов. Теперь не оставалось ничего другого, как снять с лошадей, спустить на веревках вниз вьюки, а самим скатиться, сколько бы мучений ни причинило мне это при моем теперешнем состоянии; развьюченные лошади отлично чувствовали, где удобнее спускаться.

Наконец мы добрались до правого берега Большой Убы, но нам еще предстояло переправиться через нее, а ширина здесь достигала 70 футов. На левом берегу, западнее сопки Теремки, мы раскинули лагерь на высоте 2132 футов над уровнем моря. Оказалось, что припасы у людей кончились, и им нечем подкрепиться. Они попробовали ловить рыбу, но без особого успеха. Я поделился с ними собственными запасами, которых у меня еще было достаточно, и все неприятности были забыты. С проводниками люди уже не разговаривали, те сами разжигали костер, рыбачили на реке и отдельно варили свои улов.

С берега Малой Белой Убы досюда мы проделали восемь верст, и несмотря на то, что сегодня отправились в путь очень рано и поздно сделали стоянку, за целый день продвинулись всего на 25 верст. Большая Уба течет здесь с востока на запад, она образуется примерно в десяти верстах выше нашей стоянки в результате слияния Черной Убы со Становой Убой; последняя считается основной рекой. Дальше, в нижнем течении, в нее впадают Малая Белая Уба, Сакмариха и другие реки, о которых я не смог узнать чего-нибудь определенного. Поэтому местность эту я оставил на карте белым пятном, ибо не хотел добавлять того, чего не видел сам или не знал из достоверных источников. Горы, поднимающиеся к югу от этой реки и отделяющие ее притоки от бассейна Ульбы, невысоки. Высота перевала, через который я проходил между истоками Кондрачихи и Чесноковой, равна 3919 футам над уровнем моря, и горы, обычно называемые Ульбинскими белками, не образуют, следовательно, самостоятельной цепи, а представляют собой южный край упомянутого плоскогорья, простирающегося с востока на запад, протяженность их в указанном направлении равна 50-60 верстам и с севера на юг - 25-30 верстам. Они дают начало многим крупным рекам.

В юго-восточной части плоскогорья находится исток Чарыша, в северо-восточной - Хаир-Кумына, с северной стороны вытекают Коргон, Сентелек, Иня, Тигирек (последний течет на северо-запад), не считая разных мелких горных речек, которые, как и все вышеназванные, впадают в Чарыш. На южнои стороне берут начало притоки Большой Убы. Здесь - водораздел между бассейнами Оби и Иртыша, простирающийся на западной стороне дo деревень Екатерининской и Шемонаихи. На юго-востоке это плоскогорье смыкается с Коксунскими белками, с северо-восточного края которых, недалеко от Чарыша, стекает Большой Коксун (называемый также Нижняя Кокса) Коксунские белки тянутся на юге до Тургусунских, на северном склоне которых начинаются Белая и Черная Уба, текущие к Большои Убе. К Тургусунским белкам примыкают направляющиеся к западу Ульбинские, или Риддерские, белки, а в востоко-юго-восточном направлении тянутся Холзунские горы. Южные отроги Ульбинских и Тургусунских белков образуют долину Иртыша, отроги Холзунских гор - долину Бухтармы. В то же время северные отроги Холзуна к западу от Коксуна простираются дальше на восток, к Катуни и Чуе, и примыкают на юго-востоке к горам или, точнее, к плоскогорью, которое образует здесь плоскую высокогорную равнину, названную Риттером Большим Алтаем, но она на карте Сибири, изданной в 1825 г картографическим депо в С -Петербурге, называется Малым Алтаем (Местные крсестьяне обычно называют Алтаем область, заселенную не русским населением а калмыками. Когда я двигался из Коргона в Сентелек мои проводники из Сентелека попросили меня обратить внимание на границу их деревни; когда мы подошли к пограничным знакам, они сказали «Здесь оканчивается территория нашей деревни и начинается Алтай». Из разговора с ними я и узнал все вышесказанное. - Прим автора).

На Западной стороне плоскогорья берут начало Иртыш, Курчум, Бухтарма, на северной стороне - Чуя, Башкауз, Чулышман, Енисей, на восточной - Селенга; горные цепи образующие водораздел бассейнов названных рек, кажутся лучеобразными отрогами этого плоскогорья. Если отправиться вверх по Чуе, то можно достичь широко раскинувшегося плато, находящегося близ русской границы. На расстоянии трех дней пути по этому плато встретятся реки, текущие в южном направлении, а вслед за этим вскоре окажешься у китайского города Кемчуга, имеющего немалое торговое значение. Добраться до того города не так уж трудно, но я, к сожалению, узнал об этом только к концу лета. Я пишу это для будущих путешественников, но за истинность сведений не могу поручиться, хотя они и были сообщены мне людьми, которые по торговым делам часто бывали в верховьях Чуи. Впрочем, я не слышал, чтобы кто-нибудь побывал у истоков тех рек, которые все находятся за пределами Российского государства.

29 июля мы отправились рано и скоро достигли знакомой местности, отпустив сентелекских проводников. Теперь мы двигались в западном направлении вдоль Большой Убы, хотя и вынуждены были много раз переплывать реку, потому что скалы подступали то с одного, то с другого берега к самой реке и совсем суживали тропу. Там, где мы вначале подъехали к реке, ее долина покрыта густым лесом, и то на одной, то на другой стороне находится узкая полоска ровной земли; ниже местами вдоль реки простираются и обширные луга, покрытые роскошной растительностью. Сначала меня поразило то обстоятельство, что эти привлекательные места еще не заселены, так как выше течения Лосихи, на берегах Большой Убы, мы не встретили ни одного поселка; однако я скоро заметил, что отлогий берег лишь немного приподнят над поверхностью воды, а по отдельным разбросанным кустам увидел, что вода здесь поднимается весной на три-четыре фута.

Пройдя восемь верст вдоль Большой Убы, мы оказались у речки Походной, которая, притекая с юго-юго-запада, впадает в Большую Убу. Затем мы двигались 15 верст вверх по течению этой речки, перевалили невысокий горный хребет и подъехали к речке Кондрачихе, которая также, хотя и чуть дальше к востоку, впадает в Большую Убу. Проехав 20 верст берегом Кондрачихи, мы перевалили еще один горный хребет, образующий водораздел между Большой Убой и Ульбой; в четырех верстах от него достигли истока Правой, или Большой, Чесноковой, где и переночевали.

Рано утром погода была совершенно ясной, но вскоре небо покрылось тучами, и после полудня пошел такой сильный и продолжительный ливень, что и мы сами, и кожаные сумы со всем багажом насквозь промокли. Трава везде была такая высокая и мокрая, что невозможно было найти сухое место для ночлега. Из-за ливня не горел и костер, и, когда его все же удалось разжечь, нельзя было просушить одежду и багаж, так как всю ночь продолжал лить сильный дождь. Наши припасы подошли к концу, и после лишений и напряжения последних дней, а также из-за сырости последней ночи, когда земля, палатка, место ночевки и одежда на теле были мокрыми, со мной случился ночью приступ лихорадки. Однако, поспав перед утром несколько часов, я почувствовал себя настолько окрепшим, что можно было 30 июля около полудня ехать дальше, на что я и решился, несмотря на сильный дождь. Пять верст мы шли вдоль Большой Чесноковой, затем перевалили полого поднимающийся хребет средней высоты и через четыре с половиной версты от Большой Чесноковой подъехали к берегу Второй, или Малой, Чесноковой, вдоль которого продвинулись в юго-восточном направлении еще на пять с половиной верст. Затем мы достигли горного хребта, на южном склоне которого берет начало Малая Журавлиха, и через пять верст прибыли к этой речке. Затем 12 верст мы ехали вниз по течению в юго-восточном направлении, до ее слияния с Большой Журавлихой, истоки которой находятся дальше к западу, на г. Синюхе (Так называется гора в 30 верстах от Риддерска, в западо-северо-западиом направлении, которую не следует смешивать с Синюхой, или Синей сопкой, находящейся в 40 верстах от Зменногорска, к востоко-северо-востоку от него. - Прим. автора).

Следуя восемь верст берегом этой довольно внушительной реки, а затем три версты почти ровным лугом, мы добрались до хорошо знакомой Быстрой, вдоль которой проехали еще две версты, и наконец прибыли в Риддерск. Все пространство между Большом Убой и Риддерском покрыто густыми лесами с полянами и болотами. Лошади наши в походе по берегам Малой Убы были так измучены, что когда, подъезжая к Риддерску мы оказались на торной дороге, они не могли ступать по твердому грунту а шли рядом по траве, так как копыта у них были стерты и ноги изранены.