Глава восьмая. ПОЕЗДКА ИЗ РИДДЕРСКА ЧЕРЕЗ УСТЬ-КАМЕНОГОРСК ВВЕРХ ПО ИРТЫШУ К ЗЫРЯНОВСКОМУ РУДНИКУ, ОТТУДА К ДЕРЕВНЕ ФЫКАЛКЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ ЗЫРЯНОВСК И УСТЬ-КАМЕНОГОРСК В РИДДЕРСК

По прибытии в Риддерск я нашел там письма, извещавшие о том, что начальник горнозаводского округа с главным врачом должны в ближайшие дни прибыть на Усть-Каменогорскую пристань, откуда они поедут на Зыряновскии рудник. Так как я и без того намеревался посетить те края, то с особенным удовольствием принял приглашение поехать в этой компании. Хотя прежде я собирался предпринять туда поездку через Тургусунские белки, но намерение это оказалось неосуществимым, поскольку местный начальник, любезно обещавший подыскать мне проводника, однако не нашел такого, на которого я мог бы вполне положиться. Опыт недавних поездок с ненадежными проводниками был еще так свеж, что не мог не оказать на меня влияния. Правда, был тут один человек, который, уверяли меня, знал дорогу через Typrуcyнские белки, но говорил он так путано, так мало мог сказать связного о своих предыдущих поездках и так неверно обрисовал положение и особенности известных мне районов, что я не решился ему довериться. А нынешним летом был такой случай один горный инженер с несколькими людьми из любопытства предприняли путешествие через Тургусунские белки, но, не зная местности, заблудились, слишком высоко поднялись в горы, почему и оказались в очень тяжелом положении, почти четыре дня оставаясь без пищи, и чуть не погибли от голода.

2 августа я еще раз побывал на Крестовой горе, главным образом для того, чтобы иметь возможность познакомиться с лежащими далее к востоку вершинами этой горной цепи. Дойдя до подножия верхнего конуса на высоте 6000 футов, я увидел, что он совершенно окутан облаками. Я немного подождал и, когда облака уплыли, хотел было взобраться выше, но мои люди предупредили, что вскоре вершина может оказаться окутанной другими облаками. Я все-таки начал подъем, однако скоро заметил облако, которое начинало закрывать другие горные вершины. Поэтому я решил внять неоднократным предупреждениям и спустился с вершины. Поднялся сильныи ветер, и Пушкарев посоветовал поторопиться, поэтому я направился вниз не обычной дорогой, а той, которая ближе. Однако она оказалась совершенно дикой и вела густым бором по крутому склону через поваленные стволы деревьев и скользкие, покрытые мхом скалистые глыбы, из-за которых лошади подвергались постоянной опасности упасть. С большим трудом мы доехали до такого места в этом лесу, где упавшие деревья скатились к подножию горы. Там я и двое моих людей спустились, благополучно избежав тучи, а остальные, несколько промедлив, были окутаны густым туманом и при спуске заблудились. Когда я обнаружил их отсутствие, то велел сигналить выстрелами из ружья, чтобы показать им, где мы находимся, и через некоторое время они подошли к нам.

Мой барометр уцелел здесь, как и до сих пор. Впрочем, то, что он не сломался на Малой Убе, я считаю просто делом счастливого случая, особенно когда слуга с этим инструментом в руках вынужден был скатиться с голой скалистой стены не имея возможности, подобно остальным, при спуске помогать себе руками. Сначала барометр казался моим людям каким-то необычайным чудом и они не могли понять, как с помощью этого инструмента можно определить высоту местности. Но впоследствии каждый русский уже легко разбирался в этом, и скоро они так привыкли к наблюдениям, что сами спрашивали, на какой высоте находятся. Однако в горных селах барометр считали колдовским аппаратом, к которому никто не смел прикоснуться, когда я выходил из комнаты, а в Лосихе крестьяне у меня однажды всерьез допытывались, не смогу ли я с его помощью узнать, кто, где и когда что-нибудь украл. Когда мы спустились к подножию Крестовой горы, начался дождь, который продолжался всю ночь и на следующий день до обеда.

4 августа я отправился из Риддерска в Усть-Каменогорск, избрав уже известный путь через Бутакову и Черемшанку. Но, пройдя эти деревни, я свернул с тракта, намереваясь выбраться на кратчайшую дорогу через Тарханку в Согру. На этом пути нам пришлось дважды переехать Ульбу, хотя мы нигде не нашли ни мостов, ни брода. Река здесь очень бурная и часто меняет свое русло, так как весной во многих местах образуются заторы из стволов деревьев и больших камней, которые она несет с собой. Это же произошло и в прошлом году, когда образовалось новое русло на полторы-две версты севернее прежнего. Старое русло легко узнать по скоплению камней, меж которыми, как и вообще в таких местах, рос мак шафранно-красный. Всюду по берегам этой реки растет сибирский лавролистный тополь, встречаются и другие виды тополя - черный и родственный ломбардскому, но среди них я не находил крупных деревьев. Первый по своему внешнему виду издалека больше похож на березу или осину, чем на тополь. Кора его беловатая или желтовато-серая. Ствол начинает ветвиться приблизительно в полутора саженях от земли; ветви образуют прямой угол со стволом, причем они почти все одинаковой длины, так что дерево имеет цилиндрическую форму, и только вершина - пирамидальную; молодые ветви - с очень острыми краями; листья - различной длины и ширины, всегда продолговатые и часто с волнистыми краями.

Вечером я прибыл в Тарханку, расположенную на высоте 1348 футов над уровнем моря. В ней, как в Бутаковой или в Черемшанке, гораздо больше садов, чем в Риддерске. Жито, в Риддерске еще зеленое, здесь уже было сжато. Вообще перемена температуры была поразительной, что вызвано отчасти более низким местоположением, отчасти большей удаленностью от белков. Там, где мы переезжали Ульбу во второй раз, в полутора верстах от Тарханки, на западной стороне находится гора, называемая «Больной» (Возможно, здесь это означает «Стонущая»? - Прим автора), и я, довольно долго пробыв там, все время слышал какой-то своеобразный шум. Это был глухой монотонный свист или шипение, и было отчетливо слышно, что происходит этот шум не от одного, а от многих животных, ибо когда вечером, при лунном свете, я переходил от одного места к другому, то, по мере моего приближения, шум прекращался, а затем возникал снова. На мой вопрос, отчего возникают эти звуки (что, конечно, должно быть известно местным жителям), мне отвечали: «Неизвестно». Некоторые предполагали, что это должны быть птицы, другие думали, что змеи. Паллас, который однажды слышал подобные звуки на горе в других краях, получил на свой вопрос ответ, что эти звуки производят змеи. Однако относительно горы Больной такое предположение не имеет оснований, так как нужно исходить из того, что здесь много змей, а это не соответствует действительности. Видимо, шум издавал какой-нибудь вид насекомых. Западнее Ульбы ландшафт становится равнинным, с отдельными холмами на нем.

5 августа. При восходе солнца термометр показал +9°R. Деревня Тарханка появилась три года назад, однако она довольно велика и очень хорошо построена. Кроме земледелия крестьяне занимаются пчеловодством и скотоводством, живут зажиточно и, как всюду здесь, очень гостеприимны. Рано утром перед моим отъездом хозяйка принесла мне, вдобавок к тарелке, полной превосходного меда, большие порции смородинового и клубничного варенья, которого мне пришлось, по крайней мерс, отведать. В горах я редко встречал такие ягоды, лишь однажды, в окрестностях Белой Убы, один из рабочих принес мне немного клубники. Близ Коргона я съел несколько ягод смородины, которые сам сорвал, а в д. Чечулихе один из моих людей принес мне чашку костяники, оказавшейся кислой и невкусной. Не пришлось поесть и жаркого, на которое я особенно рассчитывал в нашем путешествии, думая, что в горах у нас будет возможность поохотиться. Хотя я и имел при себе в лице Пушкарева одного из самых умелых охотников (в чем, собственно, и проявилась забота обо мне г-на Фролова), чтобы во время походов быть обеспеченным дичью, однако за все время ни разу не представилось случая поохотиться, что, впрочем, вполне понятно, так как наш большой караван обычно производил изрядный шум, распугивавший животных там, где мы проходили, а разрешить егерю отъехать от каравана поискать добычу я не мог, ибо этот ловкий и решительный человек был мне постоянно нужен.

Пернатые чаще водятся в степях и предгорьях, чем в высоких горах, где вообще мало дичи. Косули и земляные зайцы хотя и показывались, но, пугливые создания, мгновенно исчезали, и мне не хотелось, преследуя их, разделять караван. Все же мы застрелили для Дерптского зоологического кабинета несколько животных, которые на нас буквально наткнулись, возможно потому, что из них нельзя приготовить настоящего жаркого и они менее пугливы. Когда во время своей первой поездки через горы я послал своих людей в Риддерск, они видели трех оленей. В горах мы часто находили медвежьи стоянки, особенно в окрестностях Белой и Черной Убы, и охотники обращали мое внимание на то, что зверей спугивал шум нашего каравана: многие логова были еще теплыми, в чем я убеждался сам, когда осматривал их.

От Тарханки я направился к Согре и ландшафт до нее оставался прежним. Меня поразило то, что на всем пути часто встречался дикий подсолнечник. Переночевав в богатой деревне Согре я остался там и на следующий день (7 августа), чтобы побродить по окрестностям. Я радовался прекрасным теплым дням, которых был лишен в течение почти всего лета, здесь же впервые согрелся, что прежде зависело только от теплой одежды или сильного физического напряжения, почему я на протяжении лета и не вылазил из своей шубы, за исключением редких теплых дней, когда снимал ее в полдень, или когда поднимался пешком на высокую гору: так было легче идти. Термометр показывал вчера при восходе солнца + 9,5°R, в два часа пополудни - + 26°R, в семь часов вечера + 20,5°R (все измерения проводились в тени). Вечером загремел гром, засверкала молния, но дождя не было. Сегодня на рассвете термометр показывал + 10,5°R.

В обед я покинул Согру и поехал на пристань в двух верстах от Усть-Каменогорска вверх по течению, чтобы там дождаться прибытия г-на начальника, который вчера просил передать мне, что мы сможем встретиться или сегодня же, или, самое позднее, завтра утром. После полудня поднялась очень сильная буря с дождем, но вскоре небо прояснилось и снова стало тепло.

8 августа мы отправились по воде, вверх по Иртышу. Для этой цели у нас были четыре лодки с навесом посредине, которые обслуживала команда из шести человек: пятеро толкали лодку шестами, а шестой правил. Двигались все время вдоль берега и только в том случае пересекали реку, если берег становился неудобным, что вынуждало переправляться на другой. Лодку продвигают часто без особого напряжения; если же позволяет берег, ее тянут против течения на канате. Иртышские лодки делают из выдолбленного ствола лавролистного тополя, который растет близ Бухтармы, неподалеку от Зыряновска, попадаются очень крупные деревья. Лодки настолько широки, что двое спокойно могут сидеть рядом. При изготовлении, пока дерево свежее, их растягивают, чтобы сделать еше более широкими ( Лодка, на которой я ехал прежле по Иртышу, представляла собой казачий карбас. Лодки, принадлежавшие горно-металлургическому ведомству, шире. - Прим. автора). Цена одной такой лодки 70 руб. ассигнациями.

Ниже пристани берега Иртыша почти совершенно ровные и течение довольно медленное; выше река большей частью стиснута крутыми, нередко нависающими скалами и течет быстро, особенно там, где она, суженная скалами, меняет направление и образует стремнины, так что становится очень трудно плыть против течения. Однако часто берега реки, узкие или широкие, отлоги и богаты растительностью, характер которой свидетельствует о солончаковых почвах.

Выше, а также несколько ниже устья Бухтармы скалы отступают, по берегам простираются широкие луга, а у самой воды тянутся заросли камыша. Теперь река снова спокойна и поэтому называется «Тихим Иртышом». Скалы состоят частью из роговика, частью из глинистого сланца, а близ Бухтармы - в основном из гранита.

Животных, как в самой реке, так и на ее берегах, мало: кормораны и утки, изредка сорока - это было все, что я здесь заметил. Но река очень богата рыбой, в ней водятся превосходные стерляди и осетры. На левом берегу мы видели протянувшиеся на большое расстояние изгороди из жердей с отдельными брешами между ними, за которыми были расположены западни. Эти сооружения служат для поимки косуль, которые осенью спускаются с гор в степи и тут очень многие из них попадают в западни или их убивают охотники.

Плавание по реке было чрезвычайно приятным, хотя солнечная погода нередко сменялась дождем. На четвертый день, 11 августа, мы после полудня приплыли к верхней пристани, удаленной от нижней на 150 верст, а затем сушей проехали еще 60 верст до Зыряновского рудника.

Примерно в десяти верстах от верхней пристани находится Бухтарминский медный рудник, который теперь уже мало эксплуатируется, но в свое время дал толчок для закладки богатого Зыряновского серебряного рудника. Дорога идет сначала по солончаковой равнине, которая до самого Зыряновска перемежается с безлесными сухими горами. Бросается в глаза недостаток воды в этой местности. Встречается лишь один небольшой ручей, впадающий в Иртыш. Затем мы переехали Магленку, которая течет через Зыряновск к Березовке. Вдали время от времени открывается панорама Холзуна. Недалеко от Бухтарминска немало гор, состоящих из лежащих горизонтальными слоями гранитных плит.

12, 13, 14 августа мы совершили несколько походов по окрестностям Зыряновска. Наиболее интересной была для меня экскурсия 13 числа, когда мы поехали за Бухтарму к некоторым недавно открытым шурфам близ Хаир-Кумына (На Алтае три реки носят такое наименование; одна впадает в Чарыш, вторая (о ней речь шла выше) стекает с юга-юго-западных склонов Холзуна и впадает в Бухтарму. Исток же третьей находится на северо-северо-восточном склоне Холзуна, и впадает она в Коксун. - Прим, автора). Долина Бухтармы необычайно живописна. Кое-где к берегам довольно уже широкой и быстрой реки подступают горы высотой в несколько сот футов, местами же долина расширяется и окаймляется лесами, состоящими из березы и тополя. Хаир-Кумын, который впадает в Бухтарму, протекает в долине шириной 1/2 версты. У него более быстрое течение, чем у Бухтармы, и много излучин. Долина этой реки, как и долина Бухтармы, покрыта преимущественно лиственным лесом, но голые склоны, как и вообще в окрестностях Зыряновска, безлесны. На горах, где находились упомянутые шурфы, в тенистых местах в изобилии рос бальзамин многоцветный.

14 августа погода была очень холодной, и, когда мы во второй половине дня проезжали место, с которого был виден Холзун, гребень его на всем протяжении был покрыт свежевыпавшим снегом. Так как вчера мы не видели его из-за пасмурной погоды, трудно было судить, когда выпал снег - в прошлую или позапрошлую ночь.

Зыряновский рудник находится на высоте 1475 футов над уровнем моря, в безлесной, безводной и вообще малоплодородной местности, типичной для этих краев. Он был открыт в 1791 г. учеником слесаря Зыряновым. Согласно произведенным в 1818 г. подсчетам, рудник содержит свыше 13000 пудов серебра, однако позже здесь были сделаны очень важные открытия, особенно на правом берегу Бухтармы, около Хаир-Кумына. В зыряновской руде содержится больше золота, чем в других местных рудах. В ненышнем году проводились успешные опыты, чтобы из бедных, преимущественно кварцевых, руд выплавить дополнительно путем измельчения и промывки золото. Кроме благородных металлов этот рудник поставляет много свинцовой руды. До 1804 г. руды этого рудника плавились мало, так как в окрестностях нет лесов, а использовать гужевой транспорт в высоких горах между Усть-Каменогорском и Бухтарминском было очень трудно, даже почти невозможно. Применять для этой цели водный транспорт из-за оыстрого течения Иртыша считалось неосуществимым, и прежде здесь курсировали лишь небольшие лодки, в которых на рудник перевозили провиант, инструменты и другие необходимые вещи. В 1804 г. по инициативе теперешнего начальника для нужд производства были построены суда, на которых в настоящее время руда перевозится в Усть-Каменогорск; дальше она доставляется, как я уже упоминал, сухопутным путем. От Зыряновска руда перевозится на расстояние 60 верст сушей до берега Иртыша, где близ казачьего форпоста Воронинского находится пристань; там живет надсмотрщик, который принимает и отправляет руду. Другой надсмотршик живет на пристани близ Усть-Каменогорска. На полпути между Зыряновском и верхней пристанью выстроено здание, в котором возчики руды могут зимой обогреться, а при необходимости и переночевать, так как вокруг на протяжении 60 верст нет ни одного селения.

Места за Зыряновском, вверх по Бухтарме, до 1790 г. были совершенно или почти незаселенными. Постепенно сюда проникали разные беглые люди. Не опасаясь преследований, они становились тут полными хозяевами, живя в труднопроходимой местности в наскоро выстроенных избах. По прошествии довольно продолжительного времени они послали своих представителей, чтобы при содействии тогдашнего начальника исходатайствовать милость у великой императрицы и узаконения права жительства в этих краях. Это им было разрешено и, по примеру кочевого местного населения Сибири, вместо налогов было указано платить ясак (ежегодный оброк мехами). Впоследствии он был отменен и заменен налогами, которые платили и крестьяне, но прозвище «ясашники» за ними так и осталось (Они называются также «каменщиками» от слова «камень», так как живут среди камней, скал). Однако они и до сего времени свободны от рекрутчины.

С тех пор. особенно с 1803 г., число жителей заметно увеличилось. Многие крестьяне явились сюда добровольно, некоторые же были сосланы в наказание за незначительные проступки. Нередко бывало и так, что крестьяне специально наговаривали на себя, чтобы попасть на поселение и построиться в одной из новых деревень. Все это способствовало тому, что в районе верхнего течения Бухтармы, который в 1790 г. был совершенно незаселенным, теперь проживает около 1100 мужских душ, из которых 300 человек ясашники, а прочие 800 - крестьяне.

Во время моего пребывания здесь я пользовался удобным случаем, чтобы собрать сведения о тех местах, где я намеревался побывать, и потому сразу же начал готовиться к дальнейшему путешествию. Мне казалось, что можно попытаться предпринять экскурсию к истокам Катуни, по прежде нужна была палатка для моих людей, чтобы пережидать дождливую погоду. Г-н Фролов имел любезность дать мне проводника, а также специальное распоряжение в Бухтарминскую волость, где находились поселения ясашников, через которые я должен был проезжать, с тем чтобы мне оказывались всевозможная помошь и содействие. Получив, таким образом, все необходимое, 15 августа - после того как несколько дней имел удовольствие находиться в оживленном обществе, которого долго был лишен,- я отправился в дальнейшее путешествие.

Покинув Зыряновск, мы вскоре переехали речушку Крутинку, которая, как и бегущая у самого Зыряновска речка Масленка, впадая в Березовку, устремляется к Бухтарме. Скоро достигли Берсзовки, вдоль которой и продолжали свой путь.

Первая деревня, встретившаяся нам в 15 верстах от Зыряновска, была Мягонькая. Она расположена на высоте 1568 футов над уровнем моря, красиво построена, чистая, и проживают в ней зажиточные и гостеприимные крестьяне, которые в своих нарядных одеждах имели очень праздничный вид.

До этой деревни местность была совершенно ровной, и только в некотором отдалении от дороги поднимались невысокие холмы. Берег Березовки (Это значит, что река вытекает из мест, заросших березами, или что они растут по ее берегам. - Прим автора) порос березняком, в то время как берега других вышеупомянутых речушек покрыты только тальником, сибирским боярышником, калиной и черемухой. За Мягонькой местность холмиста; между холмами, вдоль Березовки, тянется дорога до д. Александровской. Эта деревня, основанная пять лет назад, находится в 30 верстах от Мягонькой, на абсолютной высоте 1735 футов. Здесь мы остановились на ночлег, причем в лучшей крестьянской избе. Погода в общем была благоприятной, делалось теплее, хотя иногда шли небольшие дожди. Жители в один голос утверждали, что, как правило, холодная погода наступает здесь много позже и что в это время года бывает еще жарко.

16 августа. Рано утром все было бело от инея. Однако я продолжал двигаться в востоко-северо-восточном направлении, как и вчера, по течению Березовки. Ландшафт был точно такой же, что и между Мягонькой и Александровской. В 18 верстах от последней деревни Бсрезовка остается в стороне и дорога вскоре подходит к речке Сенной, текущей с юга на север, и близ деревни того же наименования впадает в Бухтарму. Около двух верст мы пробирались берегом этой речки по узкой долине, в которой особенно часто попадалась жимолость татарская. Уже на значительном расстоянии от деревни мы встречали местных мужиков и баб, которые были не только хорошо, но даже нарядно одеты, главным образом в китайские ткани ярких цветов, что свидетельствовало о близости этих южных соседей. Мужики и бабы ехали верхами в поле жать жито. В этой деревне находится Бухтарминскос волостное управление, в ведении которого состоят деревни, населенные ясашниками. Я зашел туда, чтобы попросить других проводников и специальные распоряжения в те деревни, которые намеревался посетить, однако нашел большинство изб пустыми.

Но после того как я послал письменное распоряжение начальника к администрации волости, состоящей из двух крестьян - начальника всей волости, «головы», и сельского старшины, и кроме того, писаря, люди эти тотчас же явились, чтобы снять меня с лошади (У местных жителей (ясашных) такой обычай: гостя, которого особенно надо почтить снимают с лошади и, проважая, также сажают на лошадь. Это напоминает подобный обычай на востоке, где, как пишут некоторые путественники, почетным гостям оказывается такая же честь. - Прим. автора) и повести или, точнее, понести в дом. Они очень извинялись и сожалели о том, что не подготовились к моему приезду и настоятельно приглашали меня на обратном пути снова заехать к ним. Затем они нанесли мне разных угощений, и особенно превосходного меда, причем нарезали мне так много белого хлеба, что его с избытком хватило бы на 30 едоков. Хотели даже заколоть кур, гусей и телят, но я им запретил, так как не имел возможности дожидаться такого роскошного пира. Однако вскоре они снова пришли ко мне и вручили 10 рублей в виде подарка, сопровождая его бесчисленными комплиментами. При этом люди желали, конечно, добра, но мне, понятно, пришлось любезно отказаться от сего дара, хотя сделать это удалось с большим трудом. Но вскоре они сами поняли, что их поступок не совсем уместен, и просили прощенья, приводя в качестве оправдания огромную радость, которую им якобы доставил наш приезд из столь дальних краев. На самом же деле истинная причина их поступка заключалась в том, что и голова, и сельский старшина были немного пьяны. В этом признался и писарь, сельский грамотей, который, отозвав в сторону моего слугу, уверял его, что был против, но не мог переубедить ни голову, ни сельского старшину.

В деревне около 30 изб, а поблизости находится несколько кибиток с живущими в них киргизами, которые тут, как и вообще в селениях этой волости, нанимаются в пастухи. Здесь весьма процветает пчеловодство, и мед белый и очень вкусный. В других местах он далеко не столь хорош: не такой ароматный и гораздо темнее.

Получив проводника до ближайшего селения, я отправился дальше в более южном направлении и доехал до до Мало-Нарымской, в 20 верстах от Сенной. Ландшафт здесь тот же, но близ Сенной горы выше. Подъезжая к Мало-Нарымской, постепенно поднимаешься, дорога идет все выше и выше, и деревня стоит уже на высоте 2728 футов над уровнем моря. В пути двигаясь в южном направлении мы видели простирающуюся с востока на запад высокую горную цепь, покрытую большим количеством снега, который, по словам местных жителей, выпал три дня тому назад. В ответ на мой вопрос мне сказали, что время, когда обычно в горах выпадает снег, уже наступило, но что пшеница всегда очень хорошо родится, и только в это лето созревание ее задержалось по причине дождливой погоды. Упомянутая горная цепь возвышается между реками Нарымом и Курчумом, поэтому се северная часть у северного подножия которой течет Нарым, называется Нарымскими горами, южная же часть, у южного подножия которой протекает Курчум, известна под именем Курчумских гор. Мало-Нарымская расположена у маленькой речки Нарымки, впадающей в Нарым. Эта река находится в 15 верстах от деревни, к югу от нее, а еще в десяти верстах на юг поднимаются упомянутые белки, за которыми течёт Курчум, как и Нарым, впадающий в Иртыш. Все места по южному берегу Бухтармы, которые я проехал, отличаются большой сухостью. Речек здесь мало, и все они маленькие, а заболоченные места встречались редко даже в это дождливое лето. Вода в реках мутная, особенно в Нарыме.

17 августа. На восходе солнца термометр показывал + 0,5°R и все было покрыто инеем. Около девяти верст мы ехали в северном направлении между горами или по их склонам, большею частью близ Нарымки или в некотором отдалении от нее. Наконец мы оказались у горного хребта высотой 4343 футов над уровнем моря на юго-западном склоне которого, близ самой вершины, находится исток Нарымки. Горы были совершенно безлесны, только кое-где встречались отдельные деревья и группы тополей; склоны имели пологий спуск, но были заболочены, причем по мере подъема заболоченность усиливалась. Северо-восточный склон, наоборот, крутой и дает начало Коровихе, которая с большой скоростью бежит в весьма покатую до самой Бухтармы долину. Ехали мы по узенькой верховой тропке, скользкой от сбегающих ключей и идущей вдоль правого берега Коровихи, вниз по крутому горному склону. Дикая, но, впрочем, живописная речная долина! Здесь я видел больше лесов, чем где-либо еще в бассейне Бухтармы, если учесть размеры этой долины; богата лесами также и долина Хаир-Кумына. Росли тут преимущественно осины, пихты и березы; встречались также рябина и черемуха, хотя и не с мощными стволами. Дно долины покрывала густая поросль, а именно: кроваво-красный боярышник, желтая акация, ивы, черная и красная смородина, малина, шиповники, жимолость Палласа, а на полянах в большом количестве росли волчеягодник алтайский и жимолость татарская; обычны здесь и таволги за исключением сибирской гладкой.

Проехав восемь верст берегом Коровихи до места ее впадения в Бухтарму, мы оказались в д. Коровихе, которая расположилась по обе стороны речки на левом берегу Бухтармы, на высоте 2027 футов над уровнем моря. Пятью верстами ниже этой деревни в Бухтарму впадает справа речка Язовая. Начиная от малой Нарымки, особенно же от истоков Коровихи, место приобретает необычайно дикий вид: узкие ущелья, долины и крутые склоны; такой характер сохраняет она и в дальнейшем.

Да, только смелые искатели приключений, привыкшие к непроходимым дебрям, преследуемые властями из-за достойной наказания строптивости и совершаемых вследствие ее преступлений, могли, получив прощение от императрицы, поселиться в этом диком краю, где они, однако, благодаря своему прилежанию, теперь весьма преуспевают и, при всей оторванности от мира, живут зажиточно. У них нет недостатка в хорошей, плодородной пахотной земле и лугах, процветает и пчеловодство, так что этот народ живет в своих добротно выстроенных, даже иногда изящных, избах чисто и, можно сказать, с известной элегантностью. Хотя отсюда и порядком далеко до городов, что особенно чувствуется из-за отсутствия здесь дорог, в избах есть все, что нужно этим людям. Талант - легко приобретать сноровку в различных ремеслах - настолько присущ русским из низших классов, что поселенцы стали и кузнецами, и столярами, и плотниками, и каменщиками. Они сами куют себе сельскохозяйственные орудия и каждый строит свое жилище - приветливое, хорошо освещенное, благодаря большим застекленным окнам; всюду чистота и уют, так что в такой избе можно забыть о том, в какой далекой окраине ты находишься. Хорошие барыши приносит им также охота и торговля с китайцами и киргизами. Первым они продают пшеницу с большой выгодой для себя. За полтора пуда муки - цена ее 40-60 коп., за пуд они получают на китайских форпостах штуку дабы (Род узкой, довольно грубой хлопчатобумажной ткани различных цветов(однако всегда одноцветной), длина одного куска которой составляет около 22 локтей. Хотя китайцы и приносят с собой весной некоторое количество провианта, но запасы его обычно невелики; близ русской границы пшеницу они не сеют, поэтому вынуждены покупать муку, которую привозят им русские. - Прим. автора), продажная цена которой 4-5 руб. В этих деревнях несколько водянных мельниц и то, что местные крестьяне умеют намолоть хорошую муку, доказывает превосходный белый хлеб, которым меня угощали всюду.

Близ этой деревни я переправился через Бухтарму на лодке, в то время как некоторые из моих людей вынуждены были переплывать реку на лошадях. На правом берегу я впервые за все время моего путешествия увидел лягушку. На спине ее было четыре ряда неправильных бугорков, и с каждой стороны - по два ряда черных пятен неправильного вида. У меня не было банки со спиртом, чтобы ее сохранить. Прежде я не видел в горах лягушек и, вероятно, они встречаются там очень редко. Причина этого, возможно, холодная вода высоких гор, но мне говорили, что они есть в степях возле озер. Я же бывал там как раз или в очень раннее или в очень позднее время года.

Мы продолжали подниматься все время в восточном направлении по npaвoму берегу Бухтармы, долина которой достигает здесь полутора верст ширины. По обе стороны реки возвышаются горы высотой от 400 до 800 футов, в основном голые, с редкими березками, растущими на западных склонах, и небольшими осиновыми зарослями. Кое-где встречались здесь те же растения, что и в долине Коровихи. Проехав 17 верст, я добрался до д. Верх-Бухтарминская, или Печи, раскинувшейся на самом берегу Бухтармы на высоте 2121 фута над уровнем моря. Название «Печи» связано с тем, что в солончаковой почве ближайших окрестностей скот или дикие животные выели несколько пещер, формой напоминающих печи.

18 августа. На восходе солнца температура была + 2° R. До 9 часов утра висел густой туман. Наша дорога вела в северо-восточном направлении, на горный хребет, который служит водоразделом между Язовой и Белой. Мы постепенно поднялись на 1447 футов, затем также постепенно cтали спускаться извилистой тропой по склону горы в долину р. Белой, где на самом берегу находится окруженная горами одноименная деревня, на расстоянии 23 верст от Верх-Бухтарминской и на высоте 2463 футов над уровнем моря. Примерно в четырех верстах от Верх-Бухтарминской дорога сворачивает налево к д. Язовке, находящейся в 15 верстах от Верх-Бухларминской и на таком же расстоянии от д. Белой. Характер гор здесь тот же, они такие же голые, только на западных склонах растет жиденький лес. Близ деревень на обрывистых местах я заметил, что некоторые горы состоят из гальки, связанной глиной. То же самое можно было видеть и в деревнях: когда копают глубокие ямы, выбрасывают ту же гальку.

Река Белая - не маленькая, ширина ее близ деревни 25-30 сажен. Хотя длина ее и незначительна, но она, по-видимому, принимает изрядное количество небольших притоков. Десятью верстами выше д. Верх-Бухтарминской она впадает в Бухтарму. Дальше наш путь шел на протяжении 13 верст в восточном направлении до д. Фыкалки, и только по горам и по их склонам. Горы становились все выше и лесистее, чем до сих пор, особенно северные склоны хребта, который тянется от Верх-Бухтарминской по правому берегу реки и называется «Листвягой» (Листвяга - т.е. горы, покрытые лиственницей. - Прим. автора). Хлебные паля между Белой и Фыкалкой попадались на высоте 3891 фут над уровнем моря, и даже выше я находил участки, засеянные когда-то злаками, так что, полагаю, нивы могут здесь подняться до 4000 футов.

Вечером я приехал в Фыкалку - самое отдаленное в этом направлении русское селение. Здесь проходит граница двух величайших государств мира! Но какая разница между этими двумя государствами, несмотря на сходство природы, которая их соединяет! Воды Иртыша поят почву Китая так же, как и землю России, и, питаясь ключами в высоких горах Китая, пробираются к соседнему государству, чтобы вместе с Обью течь на далекий север. Однако какой контраст представляют эти государства! Какое различие в природе и в климатических условиях, в животных и растительных формах, в духовном и внешнем облике людей! Китай находит удовлетворение в тысячелетней оцепенелости, в неизменяюшейся жизни, Россия же, напротив, даже в этих отдаленных краях государства гигантскими шагами спешит навстречу просвещению и охотно заимствует все новое, ищет его, принимает близко к сердцу. Жители русских пограничных деревень выгодно отличаются от своих неуклюжих южных соседей: сильные, хорошо сложенные, подвижные и энергичные, они представляют собой отрадное явление в этой глуши, и вместо того чтобы стесняться в присутствии иностранцев, которых им не так часто приходится видеть, быть замкнутыми или робкими, они выказывают всем поведением и своим отношением прямодушие и откровенность, бескорыстие и услужливость, которые воистину поразительны.

Если обратить взгляд вспять, на состояние этой местности 50 лет назад, нельзя удержаться от изумления при виде происшедших благоприятных перемен. Эти пустынные места, в которых обитали лишь дикие звери и с места на место переезжали кочевники, пугали дикостью своей природы, труднодоступной для путешественников, этот край со своими богатыми лесами, роскошными лугами долин и плодородной пахотной землей лежал втуне, напоминая пустыню, разделяющую территории двух огромных государств. Теперь же они стали по-соседски близкими, и пограничные жители, занимаясь меновой торговлеи, приобретают на свои вкус нужные им вещи. Китайцы которые не являются коренными жителями этих мест, а прибывают издалека (их посылают сюда на несколько месяцев в году, чтобы в течение некоторого времени нести пограничную службу), в окрестных деревнях покупают те необходимые продукты питания, какие они не могут купить вблизи пограничных кордонов в своей стране. И потому русские, живущие в этих горах, с особым старанием занимаются земледелием, дающим им средства для заработка путем торговли с китайцами. Вот почему крестьяне здешних горных деревень, и особенно ясашные, живут зажиточно и даже позволяют себе известную роскошь. Одеваются они обычно в китайские ткани, частью даже в шелковые, в их домашней утвари есть чашки из китайского фарфора, и вообще у них заметны та уверенность и та склонность к изяществу и чистоте, которая обычно сопутствует зажиточности (Верхбухтарминский старшина, у которого я стоял на квартире, принимая меня, был одет в широкий, тонкий, темно-синий суконный кафтан русского покроя, отделанный золотыми галунами. - Прим автора). Хотя здесь нет школ, они все умеют читать, a многие и писать. Старшие учат молодежь, и таким образом распространяется знание. В их деревнях совсем нет церквей, так как все без исключения крестьяне принадлежат к секте раскольников (староверов), и они просто не стали бы слушать никакого инакомыслящего проповедника.

Благоприятное влияние оказывает, конечно, горное дело, которое не только повышает благосостояние сельских жителей, но и содействует распространению нужных практических знаний. В районах, находящихся в пределах горнозаводского округа, занимаются разного рода ручными ремеслами, и таким образом постоянно развиваются и распространяются сноровка и мастерство. Если добыча благородных металлов, приносящая доход государству, необходима в финансовом отношении, то не менее важно и то влияние, которое она оказывает на благосостояние местного сельского населения. Этому, конечно, способствует форма управления заводами в настоящее время, и тот, кто подобно начальнику горнозаводского округа, защищает права сельского населения и, благодаря постоянной бдительности и тщательному надзору, не допускает вольности и злоупотреблений, разрушающих установленный порядок, очень скоро пожинает богатые плоды своей деятельности, особенно если он помимо доброй воли обладает еще и научным кругозором. Образцом всего этого является деятельность нынешнего начальника округа.

Деревня Фыкалка состоит из 10 изб, окруженных горами; расположена она у маленькой одноименной речки, которая сбегает с Листвяги, затем устремляется в южном направлении и вскоре впадает в Белую. Деревня стоит на высоте 3951 фута над уровнем моря и являетея самым высокогорным местечком Алтая, имеющим оседлое население. Несмотря на такое расположение здесь сеют ячмень, овес, рожь, а также яровую пшеницу и просо, в огородах сажают капусту, лук, тыкву, мак и огурцы. Это тем более удивительно, что жители Уймона - деревни, расположенной гораздо ниже, жаловались на то, что рожь вызревает у них не каждый год. Однако Уймон лежит севернее, а Фыкалка, наоборот, южнее Холзуна, который спужит преградой для северных ветров.

Впрочем, я заметил, что здесь, как и вообще повсеместно на Алтае, земля не удобряется, а каждый год распахивается целина, как только урожай на прежде возделывавшейся земле оказывается менее высоким. На такой пустоши обычно поселяется сорняк - татарник щетинистый (Cirsium arvense), с длинными корнями, который растет в таком изобилии, как будто его специально высевают. Точно так же поступают и с огородами. Во многих деревнях можно видеть такие участки земли, которые прежде были огорожены и где ясно обозначаются межи между былыми грядками.

19 августа. Когда мы прибыли сюда вчера, нам рассказали, что предыдущей ночью на Листвяге, которая простирается к югу от Фыкалки вдоль Бухтармы, выпал снег и только к полудню растаял. Термометр сегодня при восходе солнца показал +1°R, и кое-где в низинах был иней.

Еще накануне вечером я поручил сельскому старшине узнать, кто из крестьян лучше знает район истоков Катуни и знаком с местоположением теплых источников, о которых мне говорили, и попросил привести ко мне этих крестьян, чтобы я мог получить от них нужные сведения. На следующее утро он пришел в сопровождении трех человек, из которых, однако, ни одному не приходилось бывать так далеко в горах. Старшина рассказал, что только двое из местных жителей были знакомы с теми краями, но один два года назад уже умер, а другой якобы живет в д. Белой, однако теперь уехал на охоту. По словам пришедших, до Холзунских белков должно быть около 80 верст; оттуда видна очень высокая гора, называемая Белухой, на которой никогда не тает снег. На ней находятся истоки как Катуни, так и Береля; последний течет на юго-восток и соединяется с Бухтармой, текущей с востока-юго-востока. Обе реки у их слияния приблизительно одинаковой ширины. Об истоках Бухтармы они ничего не могли сказать. Дальше Береля никто из местных жителей никогда не бывал. В отношении теплых источников они слышали только, что те находятся в 150 верстах отсюда в востоко-северо-восточном направлении. Меня не устраивали такие малодостоверные и ненадежные сведения, поэтому я решил проникнуть туда настолько, насколько позволят погода, время и характер местности, и заказал проводников и лошадей.

После полудня я поехал к горе, находящейся в семи верстах, которая называется Щебенуха. Из деревни мне казалось, что она самая высокая окрест, но затем я убедился в своей ошибке. Дорога туда на протяжении пяти верст идет вдоль речки Фыкалки до ее устья. Течение реки около деревни спокойно, но в некотором удалении от нее образуется мощный водопад и низвергается он в дикую скалистую долину, ширина которой вначале 10-15 сажен; каскады достигают высоты полутора сажен; потом она, пенясь, с шумом бежит на слияние с Белой. Чем ближе к устью, тем уже становится долина, что совершенно необычно, и при самом впадении она сужается до трех сажен. Белая (через нее в этом месте можно переехать) течет очень бурно и тоже по узкой скалистой долине или, точнее, по скалистому ущелью, которое кажется еще более диким, чем Коргонское, только оно гораздо меньшего масштаба. Отвесные скальные стены в 200 футов, а то и выше, совершенно голые или покрытые мхом, так тесно сжимают долину, сужающуюся до восьми сажен, что ни один луч солнца не достигает поверхности воды. Долина реки напоминает скорее желоб для стока воды, по которому река протекает сквозь скалы, и они не только стоят отвесно, но даже нередко наверху сближаются больше, чем на дне долины.

Ехать дальше верхом по этой кромке было нельзя, поэтому я пошел этой скверной тропой, пока болотистая почва, а главным образом выступающие зубцы скал не вынудили меня вернуться. Насколько я мог видеть, обе стороны долины были в таком же состоянии. Отсюда до д. Белой - 13 верст; там река течет в широкой долине еще быстро, но уже не бурно. Позже, в Белой, я узнал, что река становится спокойнее только близ деревни, расположенной в котлообразной долине, выше же деревни, как и ниже ее, она сжимается скалами; и если ниже деревни через реку можно перебраться только зимой по льду, то выше есть такие места, которые зимой не покрываются льдом.

Перейдя эту реку, мы снова поднялись на гору и добрались до ее вершины, взбираться на которую пришлось пешком не только потому, что гора вверху была очень крутой, но и потому, что всюду выступали скалистые зубцы и лошадь легко могла поранить ноги. Эта гора состоит из темно-зеленого роговообманкового сланца (грюнштейна), и абсолютная высота ее - 5471 фут. Здесь я мог рассчитывать найти субальпийские растения. Но этого не случилось. Я ничего не нашел, кроме обычных растений местных низин, да и вообще флора северного берега Бухтармы совершенно не оправдала моих надежд, которые я возлагал на нее в связи с ее открытым к югу положением. Удивило меня и то обстоятельство, что на вершине оказалась желтая акация и кизильник черноплодный, которые обычно растут гораздо ниже этой высоты. На главной вершине стоял высохший кедр, а примерно на 100 футов ниже - совершенно здоровое дерево того же вида. Другие горы всех этих мест почти совершенно безлесны, за исключением Листвяги, на северном склоне которой растет хороший лиственничный лес; высота этого хребта намного превышает Щебенуху, и некоторые его вершины покрыты снегом, чего, однако, из-за его расположения, из деревни не видно. Впрочем, группы деревьев встречаются кое-где и на других горах, но редко.

20 августа. На восходе солнца термометр показывал +1°R, всюду лежал иней. Заказанные вчера проводники и лошади прибыли, и сельский старшина зашел ко мне, чтобы сообщить об этом. Он старался внушить мне, что не следует отправляться в этот поход, поскольку-де там местность не только труднопроходима, но и опасна для лошадей, притом наступило, мол, такое позднее время года, что даже здесь, в Фыкалке, при ясной погоде каждую ночь выпадет иней, а ближе к белкам должно быть еще холоднее. Кроме того, хорошая погода скоро должна испортиться, и, когда на высоких горах выпадет снег, дальнейшее продвижение с лошадьми станет совершенно невозможным и мы вынуждены будем остаться там, где снег нас застанет, и переждать, пока он стает или затвердеет после сильных морозов, чтобы по нему можно было ехать. Старшина еще накануне говорил мне о скалах и болотах там, где проляжет наш путь, но тогда он не осмеливался отговаривать меня от поездки, чтобы я не подумал, что это лишь предлог не давать мне проводников и лошадей. Теперь же, когда все было готово, он этого уже не боялся и настойчиво просил меня отказаться от похода. Такое путешествие можно-де предпринять лишь в начале июня, да и то оно сопряжено с большими трудностями. Если же я непременно настаиваю на том, чтобы ехать теперь же, то в таком случае он желал бы сам сопровождать меня.

Мне пришлось, конечно, признать, что старшина не преувеличивает трудностей путешествия, предпринимаемого в столь тяжелое время года, однако меня вряд ли бы это удержало, если бы он не выдвинул еще кой-какие доводы, в частности следующие; растения из-за позднего времени года уже пострадали, и можно предположить, что на высоких местах, расположенных вблизи Холзуна, их осталось еще меньше, и поездка могла дать очень немногое для моей коллекции. Кроме того, никто из здешних жителей, которые должны были служить мне в качестве проводников, по-видимому, не знал хорошо дорог, мои же люди были в высшей степени малодушны, боясь погибнуть от голода или замерзнуть в горах. Пастбища были, конечно, уже очень плохи, так что наши лошади, которых нельзя будет заменить свежими, ибо калмыки не кочуют на южных отрогах Холзуна, сильно пострадали бы от плохого корма и, возможно не смогли бы выдержать трудного перехода. Наконец, я должен был признать и то, что сам очень изнурен поэтому и меня заботили серьезные последствия переутомления, особенно в тех пустынных районах. Взвесив все это, я в конце концов объявил, что от похода придется отказаться, чему старый старшина был рад чрезвычайно, а мои люди разразились шумным восторгом. Однако мне не хотелось покидать эти места, не повидав китайцев.

Я решил съездить к заставе и стал паковать багаж, намереваясь взять туда лишь то, что нужно для этой цели. Меня предупредили, что наиболее легкий доступ к китайцам можно получить лишь в том случае, если приедешь к ним в качестве торговца, и поэтому я запасся разными товарами, чтобы сойти за бывалого купца. Были у меня капканы разной величины, свинец, юфть, топоры и некоторые другие предметы. Конечно, всему этому они предпочли бы порох, пистолеты и русскую медную монету, но вывоз таких вещей был запрещен. Я охотно захватил бы с собой барометр, но, судя по всему, что я слышал, решил не брать с собой ни его, ни другого инструмента, чтобы не возбудить подозрения в шпионаже.

Около девяти часов утра, когда лошади были навьючены всем необходимым, я отправился в путь. Ехали мы в юго-восточном направлении, и нам нужно было с начала подняться на лежащий к югу от Фыкалки горный хребет Листвяга. На нем росли главным образом лиственницы и несколько небольших пихт; первые очень пострадали от крупного и сильного града, который, как мне говорили, выпадает здесь нередко, и поэтому на большом пространстве все совсем высохло (Возможно, подобное случается и в других высокогорных местах и наряду с сильными ураганами становится причиной высыхания деревьев на значительной высоте. - Прим. автора). Двенадцать верст ехали мы по южному склону Листвяги, пока не поднялись на вершину. Затем восемь верст пробирались по хребту и, наконец, оказались v речки Каменухи, впадающей в Бухтарму; в нее вливалось с обеих сторон много больших и малых ручьев, в основном, с болотистыми берегами. Миновав Каменуxy мы прошли еще шесть вёрст по хребту Листвяги, пока не достигли спуска, сначала постепенного а затем уходящего стремительно вниз в юго-юго-восточном направлении. У его подножия, в десяти верстах от Каменухи, раскинулось обширное плоскогорье, которое спускается множеством террас к речке Черновой и дальше к Бухтарме. Сланцевая порода здесь, как и близ Сентелека, образует своеобразную лестницу (Когда прежние путешественники рассказывали о тропах, имеющих вид лестниц и находящихся на пути из Сибири в Пекин, возможно они имели ввиду подобные сланцевые ступени, которые на территории Китаского государства, где дороги лучше, делают для удобства передвижения), спускаться по которой приходится весьма осторожно. На обрывистых голых выступах сланца, которые были слишком высоки для того, чтобы можно было перешагивать с одного на другой, наши опытные лошади приседали и скатывались вместе с всадниками.

Наиболее высокие вершины Листвяги, которые я видел на своем пути, имеют, вероятно, абсолютную высоту более 6000 футов; они были покрыты снегом. Над самой высокой террасой, на правом берегу Черновой, они возвышаются, пожалуй, на 3000 футов. Сведения эти основаны, понятно, не на измерениях, но вершины эти несомненно выше Щебенухи, хотя характер растительности и не свидетельствует о такой высоте.

От первой террасы до Черновой десять верст; перебравшись через реку и проделав еще семь верст, мы подъехали к Бухтарме, которая имела более спокойное течение и густо заросла талом; весной же разливается, образует острова и потом мелеет. Без этого разлива ее невозможно было бы переехать на лошади, ибо течение здесь очень быстрое, а вода и теперь доходит до половины туловища лошади. Ширина Бухтармы со всеми рукавами, на которые она делится, здесь более 70 сажен. Из-за крайне быстрого течения и сильного напора воды перебродят реку так: лошади идут наискось, причем самая сильная - впереди, противостоя течению, а остальные - примыкая к ней, тесно одна за другой, лишь чуть отступив назад. Это уменьшает напор струй, и лошади поддерживают одна другую. Берега Черновой, как и Бухтармы, покрыты березой, тополем и особенно - талом.

Приехав на территорию Китая, я послал проводника вместе с одним из моих людей на китайскую пограничную заставу с просьбой позволить подъехать для обмена некоторых моих товаров на китайские. Отправленные посыльные скоро вернулись с ответом, что командир (китайский полковник, как они его называли) был бы этому очень рад. Тогда я отправился туда.

Застава располагается на равнине, простирающейся так далеко, насколько можно окинуть взглядом. Примерно в пяти верстах от заставы вздымается горная цепь, которая тянется по обе стороны на очень большое расстояние. Все главные ее вершины были покрыты недавно выпавшим снегом.

Мы находились в китайской пограничной провинции. Пикет состоял из 70 монголов и калмыков, вблизи раскинули свои юрты китайские киргизы. Для житья гарнизона или, по крайней мерс для избранных, сооружены небольшие блокгаузы, на окнах которых изнутри была бумага, а снаружи легкие цыновки. Кроме того, виднелось несколько землянок. Перед большинством блокгаузов развевались на древках около полутора сажен высотой небольшие флаги из зеленого шелка.

Когда я пришел, меня окружили китайские солдаты, совершенно, впрочем, безоружные. Одеты они были в широкие, перехваченные ремнями халаты, чуть прикрывавшие колена. Ничто цветом одежды не напоминало об униформе: халаты пестрели всеми цветами. Солдаты рассматривали меня с таким же любопытством, как и я их; когда же они приблизились ко мне вплотную и начали ощупывать мою одежду, галстук и белье, я их тихонько отодвинул, после чего они скромно отошли на несколько шагов. Вскоре после этого явился русско-китайский толмач, 82-летний старик (Этот толмач был, собственно, урожденный русский, много лет назад захваченный калмыками под Астраханью и доставленный в Китай. Теперь он стал совершенным китайцем: стрижет голову на китайский манер да и одет как н все остальные китайцы. Одежда eго обозначала ранг и звание, которое он имел, ибо носил китайскую шапочку с шелковой кисточкой наверху и с белой пуговицей из стекла или эмали. - Прим. автора), и попросил меня пройти к командиру.

Войдя, я увидел командира, сидящего на возвышении напротив двери, но не на восточный манер, как сидят калмыки, а по-европейски, как это обычно представлено на пластических китайских работах. Был он в широком халате и в широких шароварах из тонкого синего сукна и имел очень опрятный вид. На голове его была китайская шапочка известной формы, сверху отороченная соболем, а сзади украшенная многими, расположенными одно над другим горизонтально и торчащими павлиньими перьями - знаком его достоинства. На ногах, покоившихся на ступеньке, были черные башмаки с ослепительно белыми подошвами около двух дюймов толщиной, очень изящные. Когда толмач подвел меня к командиру, я приветствовал его на обычный манер, сняв свою дорожную шапку. Он же остался сидеть совершенно неподвижно, и только несколько раз кивнул головой, не наклоняя туловища. Я снова надел шапку и сел рядом с ним, с правой стороны, также против двери, на указанном месте. С левой стороны, на более низком сиденье, сидели два хорошо одетых человека, которых толмач представил мне как знатных калмыков. Еще более низкое боковое сиденье справа занимал маленький человек, которого переводчик называл первым слугой командира. Его одежда мало чем отличалась от одежды командира, разве лишь тем, что он вместо шапочки носил берет без всяких украшений.

Дом, в котором мы находитись, был почти двух сажен длины и такой же ширины и состоял из единственной комнаты, задняя потовина которой примерно на высоту двух футов была заставлена различными ящиками, на которых в углу лежал большой тюк. Перед этими ящиками, напротив двери, были наложены подушки, которые служити сиденьями, а ночью, вероятно, постелью. На полу, вдоль сиденья, шла ступенька, служившая подножкой. Рядом с этим сиденьем вдоль боковых стен были другие сиденья: сиденья слева - ниже сидений на заднем плане, а сиденья справа - еше ниже, чем слева. Посрединe комнаты в металлической жаровне лежали тлеюшие угли, на которой стоял медный чайник с чаем. Когда я сел на место, толмач уселся рядом со слугой командира. Моего слугу, которого я захватил с собой в качестве русского переводчика, тоже пригласили сесть. Он отказался, а когда пригпашение несколько раз повторили, объяснил, что не может сделать этого, так как непритично сидеть слуге в присутствии своего господина. Это удивило их, но больше его уже не приглашали, и он остался стоять.

Между командиром и мной стоял небольшой ящичек, на котором было семь чашек из китайского фарфора. Вскоре вошел плохо одетый человек, которому командир собственноручно подавал одну чашку за другой и тот, тут же наполняя их чаем из чайника, каждому подал чашку уже сам. Первую чашку получил командир, вторую я, затем - «знатные калмыки», первый слуга, толмач и, наконец, мои слуга. Чаи был очень жидкий и подавался без сахара и вообще безо всего. В это время меня спросили, какому монарху я служу и какой ранг имею. Я ответил через переводчика, что имею ранг бригадира, так как командиру вряд ли была знакома гражданская табель о рангах. Во время разговора командир произнес несколько коротких слов, обращенных к своему первому слуге, которые тот, как мне казалось, передал дальше. Затем сказанное китайский толмач перевел на русский язык. Та же процедура была и с моими ответами, с которыми я обращался сначала к своему слуге. строго запретив ему отвечать самому, хотя бы на один вопрос. Особенно удивило меня то обстоятельство, что командир и толмач разговаривали при этом между собой через посредство первого слуги, хотя я впоследствии имел случай убедиться в том, что они отлично понимают друг друга. Командир велел передать мне, что он послан сюда прямо из Пекина и два месяца провел в пути, хотя отправленная с курьером депеша в Пекин может дойти за 14 дней. Такие курьеры ездят всегда попарно на случай, если что-нибудь случится с одним, другой мог бы без задержки доставить депешу. Для этой цели сооружаются станции на определенном расстоянии одна от другой, и на каждой из них дежурят всадники, которые всегда наготове и ожидают только знака от прибывших курьеров, чтобы тотчас же отправиться в путь.

Затем меня спросили о цели моего путешествия в эти места, и, когда я представился как собиратель растений Алтая, поинтересовались, много ли я нашел здесь лекарственных растений. Я ответил утвердительно и повел разговор о корне ревеня, о котором они ничего не знали или притворялись незнающими. Наконец последовал вопрос, как у меня с продуктами, и я ответил, что ни в чем не нуждаюсь, о чем впоследствии сожалел, ибо тем самым лишил себя благоприятного случая отведать некоторые китайские блюда. Во время разговора продолжалось угощение чаем, который в подобном приготовлении, конечно не казался мне вкусным, но все остальные продолжали его пить. При этом присутствующие курили сообща маленькие бронзовые трубки на тот же манер, какой я видел у калмыков. Китайский курительный табак имеет вид тонко смототого порошка темно-желтого или светло желтого цвета (Европейцы, привыкшие к лучшим сортам табака, считают китайский табак очень плохим, чего я как человек некурящий не знаю, хотя на вид у него большое сходство с лучшими сортами турецкого табака. - Прим. автора). Каждый носит npи ceбe кисет и трубку, которую беспрестанно набивает, так как головка трубки настолько мала, что в нее входит едва ли больше полунаперстка.

После этого поинтересовались, есть ли у меня с собой товары и какие. Я попросил выделить мне место, где мог бы поставить свою палатку. Мне предоставили выбрать место самому и предложили перебраться в совершенно новую киргизскую юрту, где все было готово к моему приему. Это предложение было мне тем приятнее, что у меня не было шестов для палатки, а в этой бедной деревьями местности их пришлось бы доставлять за много верст. Я выразил желание сейчас же перейти в новую юрту. Прощаясь со мной, командир продолжал сидеть в той же неподвижной позе, как и в тот момент, когда я вошел. Толмач проводил меня, и за нами тотчас последовала толпа монголов, калмыков и киргизов, пожелавших посмотреть мои товары. Однако толмач посоветовал мне сегодня не начинать торговлю, так как было уже поздно. Поэтому людей вернули, а я угостил толмача водкой, которую захватил специально для него: жители Фыкалки рассказали мне о его приверженности к этому напитку. Так как мне нужно было еще чем-нибудь привлечь его на свою сторону, я пообещал ему подарить топор, капкан и висячий замок и уверил его, что он вообще имеет право покупать первым.

Я посоветовался с ним, не целесообразно ли будет сделать командиру подарок и не могу ли я получить позволение проехать до ближайшей горной цепи. Первую идею он сразу же одобрил, сочтя, однако, нужным сообщить сначала о ней и о моей просьбе командиру. Это он сделал сразу же и скоро вернулся с известием что командир будет очень рад подарку и хочет мне на следующее утро сделать ответный подарок. Он сообщил также, что мне позволили посетить эту горную цепь и обещал пару проводников, как только я на следующий день распродам свои товары. Затем в сопровождении толмача я снова пошел к командиру, чтобы приподнести ему обещанные подарки - большую головку трубки из янтаря и шкурку соболя. И на этот раз он сидел на том же месте и в той же неподвижной позе, как и при моем первом посещении, хотя был один и ничем не занят. Он взял мои подарки, несколько раз кивнул головой, не двигаясь туловищем, и не сказал мне ничего иного, кроме того, что было уже сказано через толмача,- обещания дать мне на следующий день проводников в горы, а также того, что он завтра сделает мне подарок: сегодня уже поздно.

Когда я снова вернулся в свою юрту, которая находилась в 100 шагах от его жилища и «обстановка» коей состояла лишь из одного изящно расшитого ковра, разостланного на полу, служитель командира принес мне горящую свечу, вставленную в подсвечник, имевший оригинальную форму и очень простое устройство. Он представлял из себя четырехугольную деревянную дощечку, снабженную крепкими деревянными ножками и покрытую черным лаком, пяти дюймов высотой, такой же ширины и семи дюймов длиной, так что она больше напоминала деревянную скамеечку, чем подсвечник. В середине было железное острие, на которое и накалывалась свеча. Эта свеча, толщиной в два дюйма, изготовленная из сала, была покрыта очень твердой, но легкоплавкой массой (только не воском), которая, однако препятствовала утечке. Фитилем служил стебель растения, по-видимому, из рода тростника, и пламя светило мне ярко, когда я вечером записывал дневные впечатления от своего кратковременного пребывания в «Небесном государстве» и разговоров с китайцами.

Мои люди спали вокруг моей юрты, и, хотя палатка китайских солдат была разбита недалеко от нас, и вcю ночь там поддерживали огонь, ни меня, ни людей ночью никто не беспокоил. Но лишь только начало светать, старый толмач пришел ко мне и попросил водки. Вскоре затем явилось множество других людей, и мне пришлось показывать свои товары и начинать торговлю. Хотелось выменять побольше произведений китайского искусства, принадлежностей быта или чего-нибудь подобного, ведь и торговля-то сама по себе нужна была мне только как предлог. Но таких вещей я получил мало. Большинство из тех, кто приходил ко мне торговаться, не имели ничего, кроме кирпичного чая, курительного табака и крученого шелка различных цветов и белой и синей дабы. Этим китайские солдаты получают свое жалованье. Некоторые предлагали мне футляр с ножом и вилкой, последняя представляла собой две палочки, обычно из слоновой кости. Предлагали также огнива в форме маленького кожаного мешочка с более или менее тщательно обработанными бронзовыми или серебряными украшениями, а также разные табакерки для нюхательного табака.

Самая распространенная табакерка - сжатый с боков маленький круглый флакон с узеньким горлышком, закрытым пробкой, к ней прикреплен доходящий до дна ложкообразный на конце стержень, которым достают из флакона нюхательный табак и высыпают на ладонь. Эти табакерки изготовлены из эмали, стеклянного сплава или другого состава, в высшей степени разнообразны по расцветке и абсолютно похожи на камень, частью гладкий, частью граненый, очень чистой работы и красиво отполированный. Нередко табакерки сделаны в виде животных, я купил матенького стона, вырезанного из зуба мамонта, на спине которого находилось отверстие с пробкой.

Обычно рассказывают, что торгующие с китайцами вынуждены сбывать свои товары по предложенной ими цене, не рядясь, но со мной такого не бьмо, по крайней мере я не находил этого. Как весь простой люд лобых наций, китайцы любят вещи и самое торговлю то расхваливают свои товары, то требуют за них побольше, пока обе стороны не приходят к согласию. Я мог бы сбыть товары с гораздо большей выгодой для себя, если бы это не было так надоедливо и я не спешил выехать на экскурсию в горы.

Торговля подходила к концу когда пришел командир, чтобы сделать мне ответный визит после того, как он незадолго до этого послал мне свои подарок, который состоял из четыоех больших фарфоровых чашек грубой работы и пачки чая. При этом он извинился за столь скромный подарок оправдываясь тем, что прибыл сюда недавно и вещей при нем мало. Войдя, он не поприветствовал меня, а быстро прошел вперед и без дальнейших рассуждений сел на корточки на ножной коврик рядом со мной, с правой стороны, так что даже казалось, будто он спешит занять место, чтобы не уронить своего достоинства, увидев меня в юрте уже сидяшим. Я велел устроить из баулов и подушек нечто вроде дивана и хотел было встать с сиденья, чтобы поприветствовать его, чего, однако, не сделал, так как он сразу же сел на корточки и даже не шелохнулся и не вымолвил ни одного слова. Я угостил его чаем с сахаром.

Сахар оказался совершенной новостью, и, когда командир и знатные калмыки отведали и поняли, что это такое, все набросились на него, так что в юрту протиснулись даже многие рядовые китайцы. В мгновенье ока в этой неразберихе сахарница опустела, а поскольку там был весь мой маленький путевой запас, остальной чай им пришлось допивать неподслащенным. Их незнакомство с сим «предметом роскоши», известным только южным китайцам, которые его покупают, говорило о том, что эти прибыли из внутренних областей и никогда не были на побережье. Я узнал также, что солдаты здесь служат постоянно в одном и том же пикете и что смена командира происходит довольно редко, а теперешний был прислан в этом году из Пекина. Удивляет то обстоятельство, что китайское правительство, которое прежде с большой бдительностью и с пугливым недоверием старалось не допускать никакого общения на границе, не принимает мер к тому, чтобы постоянно сменять пограничные пикеты и тем самым исключить знакомство с жителями пограничных деревень. Следует отметить, что торговля с русским населением очень полезна, она выгодна для обеих сторон и особенно для китайцев у которых в этой негостеприимной местности, вероятно, немалая нужда в продуктах. В таком случае они вынуждены обращаться к ленивым калмыкам и киргизам, покупая продукты дороже и с большими трудностями.

Воспользовавшись пребыванием командира в моей юрте, я попросил у него разрешения посетить горы, и он тотчас дал указание одному из знатных калмыков, которого я вчера видел у него, и еще одному человеку сопровождать меня. Так как он уже напился чаю, я дал ему плитку шоколада, о которой он тоже не имел никакого понятия. Он стал очень внимательно ее рассматривать и спросил меня «Что это такое и откуда». Только я начал отвечать ему и уговаривать отведать шоколада, как на улице возник сильный шум. Я испугался, думая, что произошла стычка между китайцами и моими людьми, однако, когда я осведомился о причине такого шума, командир, вероятно, уже услыхав, о чем разговаривают на улице, быстро вскочил - первое быстрое движение, которое я у него увидел - и сразу вышел из юрты. Потом я узнал от толмача, что пришло сообщение, будто из ближаишей крепости приехал на границу генерал (как он его назвал), чтобы проверить всю линию форпостов, и поэтому командир пошел сделать нужные приготовления. Я же должен был как можно быстрее перейти границу, иначе, если генерал встретит меня здесь, у меня и у командира могут возникнуть неприятности, ибо мы (командир и я) без данного на то позволения обменялись подарками. Наконец, толмач спросил, нет ли у меня подарка и для генерала в таком случае я мог бы остаться. Но поскольку ни одна из оставшихся вещей не годилась в подарок генералу, а кроме того, толмач сам не прочь был их приобрести, он посоветовал мне никуда не уходить, а лишь на некоторое время спрятаться в кустах, переждать, пока генерал не покинет эту местность, и потом возвратиться снова.

Будь у меня подарок для китайского начальника, я остался бы, что было бы, безусловно, очень важно для изучения местности, но прятаться в кустах мне казалось делом опасным, особенно со столькими лошадьми. Вполне могло быть так, что толмач, рассчитывая удовлетворить свою склонность к водке, дал мне безрассудный совет, который - последуй я ему и в случае предательства кого-нибудь из людей - мог повлечь за собой большие неприятности или даже обычную судьбу любопытного и неосмотрительного нарушителя границ, т. е. отправку в Пекин.

Я видел по всему, что было бы не так уж трудно продвинуться на некоторое расстояние в глубь страны, но для этого нужно было преподносить соответствующие подарки всем командирам, стараясь не возбуждать у них недоверия, и выставлять как раз научную цель, чем утверждать что-нибудь ложное. Так как калмыки, живущие на русской территории, на расстоянии многих сотен верст знали о том, что мы с Бунге путешествовали по горам и с какой целью, и поскольку все новости распространяются у них с невероятной быстротой, то вполне возможно, что китайцы еще задолго до моего приезда получили от калмыков известия о характере моего путешествия по Алтаю. Поэтому было бы, конечно, более благоразумным открыто подтвердить им то, что они уже знали и благодаря чему они, возможно, оказали бы мне доверие, не отказав в просьбе посетить горы, и согласились дать проводника, ибо поиски растений в горах, чем я занимался в Горном Алтае, считались безобидными, не влекущими за собой опасности для государства. Подарки или предметы обмена, перед которыми китайцам трудно устоять, - это как мне говорили, преимущественно бархат различных цветов, в кусках длиной в несколько локтей, затем тонкая льняная ткань, часы и особенно пистолеты, если только есть разрешение вывозить последние для торговли.

Я распорядился поскорее оседлать и завьючить моих лошадей, которые были согнаны вместе для предлагаемой экскурсии. Затем я отправился к командиру чтобы проститься с ним, и нашел его опять совершенно спокойно сидящим без всякого дела. Как только я сказал ему, что готов к отъезду, он быстро несколько раз кивнул головой, оставаясь неподвижным. Я двинулся в путь и по дороге видел, как сгоняли множество лошадей, как солдаты надевали красную одежду и вооружались своим оружием - луками и стрелами. Было очень досадно, что я лишился возможности понаблюдать за дальнейшими приготовлениями, так как меня беспрестанно торопил старый толмач, сопровождавший нас некоторое время (То обстоятельство, что на заставе есть русский переводчик свидетельствует о том, что по крайней мере здесь общаться с русскими хотят, во всяком случае от этого не уклоняются).

Прибытие китайского начальника на линию, к несчастью, очень сократило время моего пребывания на китайской земле, и мне удалось увидеть там лишь немногое из жизни этого удивительного народа. Я не встретил здесь китайских женщин, так как им нельзя пребывать на пограничных постах. Однако я не имею основания жаловаться на оказанный мне прием. Командир был по-своему предупредителен и любезен, а если некоторые, торгуясь и стараясь подчас обмануть, подсовывали вместо целого мотка шелка половину, то такие веши происходят со многими продавцами и в других краях, и если только на фоне сопровождавших обмен улыбок удавалось заметить, что был допущен намеренный обсчет, то китайцы, пойманные с поличным, возмещали в таких случаях убытки без всякого спора.

Скоро мы снова выехали на прежнюю дорогу. Один из моих проводников, старый сельский старшина из Фыкалки, рассказал мне на обратном пути о происшествии, которое дало повод для основания этого поселения в долине Бухтармы, и откровенно сознался в том, какой образ жизни вели первые жители этой деревни: они рыскали по горам, как разбойники, и для ограбления, а также из боязни, что их выдадут, подкарауливали с ружьем каждого, кто приезжал в эти места; подвергаясь преследованию закона, они укрывались в непроходимых ущельях. Он показал мне встретившееся на нашем пути ущелье, где в маленькой хижине жил со своим отцом, придя сюда 14-летним мальчиком. Он и сейчас прославлял милость императрицы, которая вновь приняла в число своих подданных этих заблудших людей, когда они, раскаявшись, воззвали к се благосклонности. И он считал себя счастливым, живя теперь спокоиной безбоязненной жизнью. Позже ко мне приходил еще один старик из Фыкалки - единственный оставшийся еще в живых член той депутации, через которую эти заблудшие торжественно обещали быть покорными и получили прощение милостливои императрицы.

Ясашники живут в восьми деревнях в долине Бухтармы, в большинстве их я побывал, о чем упоминалось выше. Названия этих селений следующие: Быкова, Фыкалка Белая, Верх-Бухтарминская, Язовая, Коровиха, Мало-Нарымка и Сенная. Из этих деревень я не видел сам только Быкову и Язовую, так как они не лежали на моем пути.

На следующий день, 22 августа, я двинулся в обратный путь, в Зыряновск, куда приехал 25-го. Утомившись от постоянных поездок, я намеревался в виде отдыха проплыть в Усть-Каменогорск по Иртышу, на что у меня имелось разрешение начальника и что было мне даже выгоднее, так как поездка вниз по Иртышу заняла бы очень мало времени. Поэтому 26 августа часть людей я отправил на лошадях, а с остальными остался в Зыряновске, пока на верхней пристани не были приготовлены для нашего отъезда лодки. Во время переезда из Фыкалки в Зыряновск погода была очень хорошая, теплая. Нам пришлось 23 и 24 августа быть в пути даже после захода солнца, и в эти вечера, когда я находился близ деревень Мало-Нарымки и Александровки, я замечал, что в некоторых местах иногда вдруг становилось чрезвычайно тепло, даже жарко, при этом мог подуть легкий ветерок, а затем вскоре возвращалась обычная температура. Я охотно уточнил бы тут же, на месте, с помощью термометра разницу температур, но было уже совершенно темно. Температура, судя по всему, была очень высокой, о чем несколько раз говорили и мои люди. Один из них по этому поводу рассказал мне, что когда здешние крестьяне ищут новые места для поселения и объезжают округу, то предпочитают именно вот такие. Местность же кругом холмистая.

27 августа, около полудня, я выехал из Зыряновска и направился на перекладных к пристани, где у смотрителя нашел хорошее помещение для ночлега, всегда готовое для проезжающих официальных лиц. На следующее утро мы рано отплыли от пристани на двух лодках, во избежание перевертывания связанных друг с другом вниз по течению Иртыша. Хотя погода была хорошая, ясная, но ветер дул встречный, и нам, чтобы быстрее продвигаться, пришлось прибегнуть к помощи весел. На следующий день в 10 часов утра причалили к нижней пристани близ Усть-Каменогорска. Ночь нам пришлось провести на берегу, так как плыть в темноте здесь опасно, при хорошем ветре мы могли бы добраться и за один день. Здесь я встретил своих людей с лошадьми и отправился, не задерживаясь, в Риддерск, куда прибыл поздно вечером 30 августа.

Растительность тут почти совершенно погибла Заморозки повторялись почти каждую ночь, вершины Крестовой горы и других Ульбинских белков были снова покрыты снегом, и я смог собрать только кое-какие семена. Я спешно привел в порядок свои коллекции и другой багаж, намереваясь выехать в Змеиногорск.