Глава шестая. ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ВЫСОКИЕ ГОРЫ: ЧЕРЕЗ КОКСУНСКИЕ БЕЛКИ, К ИСТОКУ ЧАРЫША, К ГОРНЫМ СЕЛЕНИЯМ ЧЕЧУЛИХЕ, АБАЮ, УЙМОНУ И ВОЗВРАЩЕНИЕ В РИДДЕРСК

7 июня стало очевидным, что погода установится. Небо было ясное, значительно потеплело, поэтому я решил больше не медлить и теперь же направиться в высокие горы. Сначала я намеревался предпринять небольшую поездку в менее удаленные места, чтобы приобрести опыт для дальнейшего. Поэтому я решил направиться к Тигирецким белкам через горы, но, не найдя человека, сносно знающего те места, должен был решиться на более длительное путешествие по обходному пути, а именно: чтобы добраться до Тигирека, сначала ехать к истоку Чарыша, оттуда - вниз по реке, через д. Коргон. Я нашел и человека, хорошо знающего эту дорогу,- 70-летнего старика, который прежде некоторое время путешествовал с Шангиным, знал калмыцкий язык и был известен как переводчик. Сей окольный путь казался мне очень заманчивым, так как я и без того намеревался посетить дикие места близ Коргона.

Я немедленно начал готовиться в путь и попросил своих людей быть наготове, чтобы без задержки выехать на следующее же утро. Такое решение вызвало у них, как я заметил, настоящую сенсацию, и вскоре они послали ко мне своего представителя, чтобы предупредить меня об опасности, которой нам якобы придется подвергнуться во время поездки со стороны беглых горнорабочих, они предупреждали меня, что при встрече с этими разбойниками нас могут ограбить и тогда, лишившись лошадей, ружей и съестных припасов, вдали от людского жилья, мы будем обречены на верную голодную смерть. Когда сей довод не произвел на меня впечатления, мне представили другой - насчет барометрических работ. Видя, как много внимания я им уделяю, люди вообразили, что это и есть самое важное дело. Они заметили, что, производя измерение, я имею обыкновение смотреть на свои часы, и сделали вывод, что те имеют особую ценность. Поэтому они старались доказать мне, что если моя жизнь действительно и не подвергнется опасности, тем не менее, лишившись часов, я уже не смогу делать свои наблюдения!

Когда все доводы оказались напрасными, мои люди высказали мне, наконец, истинную подоплеку их страхов, спросив меня, кто возместит им стоимость имущества, если они подвергнутся ограблению. На свой запрос относительно этого дела я еще не получил ответа из Змеиногорска, однако если бы действительно подвергался опасности, меня бы известили, посему я заверил своих людей, сказав, что, не боясь ограбления, я все-таки позабочусь о том, чтобы никто из них не потерпел от этой поездки никакого ущерба. Они несколько успокоились и начали свои приготовления.

Кто имеет представление о походах в горы, вероятно, снисходительно отнесется к тому, что я, рассказывая о характере снаряжения, потребного для такого путешествия, буду входить в детали. В связи с природными условиями местности здесь производятся совершенно особые дорожные приготовления, такие, которых не нужно для передвижения в других горных местностях. Нам нельзя было рассчитывать ни на ночевки в поселениях, ни на шалаши, где бы мы могли найти приют, поэтому приходилось заботиться и о том, чтобы в ночное время иметь убежище от дождя и ветра. Пришлось запасаться палаткой, которая, конечно, могла быть только очень маленькой и тесной чтобы ее, как и все прочие веши можно было перевозить на лошади. Для ночевок я располагал попоной из волчьей шкуры и обтянутой кожей подушкой и большой бобровой дохой вместо одеяла.

Я проследил за тем чтобы было взято по возможности все, но и без лишнего. Кроме того, нужно было подумать о том, чтобы у моих людей всегда было хорошее настроение, ведь они, не разделяя со мной понимания научной цели предстоящего путешествия, испытывали одни лишения и трудности, тогда как я находил полное удовлетворение в осуществлении давно лелеемого желания. Из этих соображений я занялся продовольствием: нужны были такие продукты, которые в пути занимали бы как можно меньше места и в то же время не портились. Поэтому путевые запасы решено было ограничить немногим. Нарезанное полосками и высушенное в печи сырое мясо, в том виде, в каком берут его с собой охотники на Алтае во время горных переходов, крупа и солдатские сухари составляли главные предметы нашего провианта.

К этому мы добавили небольшое количество риса, саго и бульонных таблеток, а также небольшой запас вина для меня и водки для моих людей, что могло бы нас выручить в холодное и ненастное время. Все это укладывалось на шесть вьючных лошадей с немалым трудом, ибо, кроме названного, нашлась еще масса необходимых вещей - например, некоторые книги, большой запас бумаги для прокладки растений, составивший наиболее объемистую часть багажа, затем необходимая кухонная посуда для нашего каравана и товары для торговли с калмыками, за которые при встрече можно получить какие-нибудь свежие продукты. Самые опытные из моих людей тщательно выбирали лошадей. Поскольку в здешних горах нет ни мостов, ни паромов, для переправы через реки нужны очень сильные лошади, ибо часто бывает трудно устоять на ногах в бурной, даже небольшой, горной речке и слабых лошадей легко сносит течением.

Хотя я еще накануне вечером все привел в порядок, рассчитывая выехать рано утром, упаковка багажа продолжалась так долго, что мы двинулись в путь только в 10 часов утра 8 июня. В нашу группу входили, кроме меня и моего слуги Баркова, всегда носившего барометр, три человека, помогавшие мне собирать коллекции, затем один калмыцкий переводчик и, наконец, егерь - очень решительный и надежный человек, по фамилии Пушкарев, которому я поручил уход за лошадьми. Он должен был наблюдать за погрузкой и разгрузкой поклажи, вести вьючных лошадей по наиболее трудным местам, разыскивать дорогу и брод в глубоких реках. Всего нас оказалось семь человек на 13 лошадях.

Наш путь лежал к Коксунским альпам. Вначале дорога идет в направлении к Таловской сопке, до впадения Таловки в Филипповку, а потом сворачивает вправо, на восток-северо-восток. Севернее находится невысокая гора, у подножия которой около ее южного склона я нашел множество новой ферулы джунгарской. Широкая долина Филипповки в этом месте начинает сужаться. Склоны гор местами, хотя и скудно, покрыты березой, осиной и лиственницей, меж которыми попадаются отдельные стволы пихты и ели. Пологий подъем к востоку-северо-востоку идет совершенно параллельно Ульбинским, или Риддерским, белкам и приходится более 20 раз переходить вброд Филипповку, прежде чем достигнешь вершины - водораздела между бассейнами Ульбы и Убы. Вершина эта достигает 3954 футов над уровнем моря.

Названная гора, по гребню которой всюду выходят наружу шиферные плиты, была покрыта густыми травами. Из кустарников росли встречающиеся обычно в окрестностях Риддерска желтая акация, таволга широколистная, шиповник колючий и кизильник черноплодный; попадались также березы, осины и лиственницы. Оба вида лиственных деревьев, хотя и нормального роста, в этом году из-за поздних заморозков потеряли весь зеленый покров, и я нашел на них лишь несколько сморщенных листочков. Лиственницы сохранились лучше, хотя и отстали в развитии.

С этой вершины я увидел на юго-западе, близ Риддерска, Крестовую гору, а на северо-западе - Таловую сопку. Спустившись с горы, дорога затем пересекает маленькие безымянные речушки, которых в этой сырой, болотистой местности очень много, пока не достигает убинской Быструхи (Это не та Быструха. которая протекает у Риддерска и составляет часть Ульбы, она относится к другой речной системе и впадает в Убу. Такое наименование носят многие речки, так как оно означает стремительно текущий поток - прим автора). Некоторое время она идет вдоль этой речки, затем подходит к крутой скалистой стене из выветрившегося порфира. Этот склон более лесист, чем юго-западная часть горы, хотя лес, состоящий главным образом из лиственницы и ели, здесь тоже очень редок и местами встречаются целые поляны. Место это находится примерно в 15 верстах or Риддерска.

Дальнейший путь лежит в основном по течению Быструхи, часто пересекает ее русло, как прежде русло Филипповки. От Быструхи дорога слегка сворачивает к северу и через некоторое время подходит к речке Попорожной, имеющей чрезвычайно быстрое течение. Брод через нее находится в том месте, где она около трех сажен ширины, но неглубока. Несколько севернее его мы вышли к Белой Убе, берег которой в тот день был конечным пунктом нашей поездки. Мы сделали там остановку в половине седьмого вечера, проехав за день около 30 верст. Растения, которые я нынче видел, были приблизительно те же, что и в окрестностях Риддерска.

Когда лошади были расседланы и освобождены от груза и их, связав передние ноги путами, чтобы не убежали, угнали на пастбище, я велел разбить палатку недалеко от берега Убы. Мы развели костер и сварили пищу. Здесь, близ речки, меня донимало страшное скопище мошек - пришлось выкуривать их из своей палатки дымом от подожженых веток. Эта процедура до некоторой степени помогла после того, как я повторил ее несколько раз. Эти мошки, как их здесь называют, были мне в тягость еще в Риддерске, потому что они чувствительно кусают, особенно любят они садиться на веки и часто попадают в глаза. Местные жители на улице одевают специальные сетки, сотканные из конского волоса, которые надевают на голову, к чему, однако, я прибегал редко, так как это мешало мне вести наблюдения. Когда я увидел своих людей, собравшихся вокруг костра под открытым небом, мне пришла в голову мысль, что я все более и более удаляюсь от населенных мест, и мной овладело неприятное чувство одиночества, хоть и на короткое время. В этот вечер пошел дождь, который не имел для меня иных последствий, кроме того, что я слышал шум падающих на палатку капель дождя и почувствовал некоторую сырость. Закончив свою работу, я скоро заснул под шум пенящейся Убы и под громкие крики бесчисленных сорок.

9 июня я встал в половине четвертого утра и разбудил своих людей, чтобы в этот день как можно раньше отправиться в путь. Оказалось, однако, что ночью ушла плохо спутанная лошадь моего старого толмача. Люди тщательно искали ее всюду, стараясь найти ее след на траве, начиная с того места, где она распуталась, надеясь определить, куда она направилась. Но несмотря на большой опыт здешних охотников, которые умеют ориентироваться и в горах, и на открытых местах часто по незначительным признакам, в данном случае они ничего не могли обнаружить, поэтому мы решили, что лошадь убежала еще ночью и след уже давно потерян Старик, полагая, что его лошадь возможно, вернулась в Риддеоск взял одну из вьючных лошадей и отправился на поиски. Возвратясь через четыре часа ни с чем, он решил cъездить в Риддерск, намереваясь если не найдется его собственная лошадь догнать нас на другой. Мы договорились насчет места встречи, упаковались и в 9 часов утра направились дальше, хотя небо было обложено тучами и уже пошел дождь. Все это было крайне для меня неприятно, так как экспедиция затягивалась, но я не мог лишиться старого толмача и ехать дальше без него, ибо никто, кроме него, не знал ни калмыцкого языка, ни дороги на Коргон.

Близ нашего вчерашнего места ночевки в Белую Убу вливается Василиха текущая с северо-востока. Отсюда Белая Уба 10 верст бежит на запад, затем поворачивает к северу и еще через 15 верст соединяется с Черной Убой. Соединившись, обе реки текут в западном направлении к Большой Убе. Левый берег Большой Убы представляет собой луг, местами болотистый. Горы находятся в некотором отдалении, и лишь изредка встречаются низенькие хребты, подступающие к самому берегу. На правом берегу, наоборот, непосредственно у русла вздымаются горы. Многие из них образуют совершенно отвесные скалистые стены, причем некоторые достигают большой высоты. Они состоят из рогового порфира, пронизанного жилами кварца.

Отдалившись на пять верст от нашего лагеря, мы переехали Разливанную Быструху - маленькую речку, берущую начало на Ульбинских белках и принимающую в себя множество разных ручьев. Проехав еще четыре версты, мы пересекли вторую речку такого же наименования и оттуда же стекающую. Местность здесь безлесная, лишь на отдельных склонах растут небольшие группы деревьев, не образующие сплошного массива. Эти группы деревьев состоят частью из березы, частью из хвойных - лиственницы, ели и пихты. Вскоре мы переехали Белую Убу, ширина которой достигала семи сажен, глубина - двух; скорость ее течения была очень велика. Теперь местность стала лесистой, и, кроме хвойных, попадались кедры вперемежку с березой. Почва изобиловала ключами и болотами. Наиболее мощные кедры, которые я здесь видел, достигали 8 футов 11 дюймов в обхвате. Подлеска было мало.

После 15 верст пути от места нашей стоянки мы подошли к речке Ленечихе. Предание увековечило в се названии память о некогда жившем смелом охотнике, который промышлял здесь соболей. Его именем названы и речка, и местная дорога - Ленецовская. Ленечиха течет с северо-запада; это последняя из рек, впадающих в Белую Убу. В 15 верстах оттуда мы достигли вершины, разделяющей бассейны Белой и Черной Убы. Она поднимается в том месте, где на Ленецовской дороге есть перевал, до высоты 5150 футов над уровнем моря. Ленечиха образуется из слияния двух маленьких ручейков, один из которых стекает с меньшей, другой - с большей высоты по западному склону.

Когда мне удалось отыскать оба эти источника, я измерил их температуру. В нижнем, на высоте 4307 над уровнем моря, оказалось + 3°R, в верхнем же, на высоте 4878, + 2,25°R. Затяжной дождь сделал дорогу очень сырой и скользкой, что усугублялось болотистой почвой. До берега Черной Убы отсюда 10 верст.

До 10 часов утра прошел ливень, потом небо прояснилось, и весь день стояла весьма ясная, хорошая погода. Вечером мы разбили свой лагерь на берегу Черной Убы, на месте, где в нее впадает поток, который называется Калмыцкой речкой. Название это связано с происшествием, случившимся несколько лет тому назад,- гибелью на берегу речки калмыка, застреленного беглыми горнорабочими, которые разбойничали в горах. Наша стоянка находилась на высоте 4288 футов над уровнем моря. Сегодня мы проделали путь в 40 верст по неровной и сырой дороге. К вечеру резко похолодало, и поэтому я стал искать место, где бы мог закончить свою работу, потом завернулся в свои покрывала и скоро уснул, устав от дневных хлопот.

10 июня. В 3 часа утра меня разбудило неприятное ощущение холода, и когда я случайно протянул свою руку к стенке палатки, то почувствовал, что она промерзла. Я встал с постели и вышел наружу. Все было бело от инея. Какой вид! Меня окружали огромные массивы белков, а восходящее в эту минуту солнце освещало только самые высокие вершины, тогда как остальные окрестности еще покоились в полумраке. Глубоко внизу лежала долина Черной Убы, вся заполненная густым туманом, и восходящее солнце каждое мгновение вносило в ландшафт все больше жизни и красок; под его лучами дальние белки искрились слепящим блеском, а те горы, что не были покрыты снегом, горели в утренней заре, и даже туман над долиной казался пурпурным от утреннего солнца.

В половине четвертого утра термометр показывал еще -0,2°R при совершенно ясном небе. Небольшие лужицы были покрыты льдом, и мой слуга принес мне кусочек льда из нашего котла, в котором замерзла вода, вскипяченная вчера вечером. В 6 часов утра мы отправились дальше и спустились в долину Черной Убы; перейдя эту реку, поднялись на Коксунскую альпийскую цепь. Черная Уба возникает на северо-западном склоне Тургусунского белка почти на 20 верст севернее нашей ночевки и течет с юга на север; пройдя так 35 верст, река поворачивает на запад. Коксунские белки и составляют часть горных цепей, отделяющих бассейн Оби от бассейна Иртыша. Они тянутся с юга на север, южным концом примыкая к высокой альпийской гряде, простирающейся с востока на запад, и дают начало Чарышу, Коргону и многим другим рекам, западная часть этих гор носит наименование Тигирецких белков.

С юга Коксунские белки примыкают к длинной альпийской цепи, которая также в основном идет с запада на восток, хотя иногда отклоняется в северном или южном направлении и делает много поворотов. Западный конец горной цепи образуют Ульбинские, или Риддерские, белки, рядом с которыми на востоке высятся Тургусунские. Отсюда эта цепь поворачивает уже к югу и называется Холзун. Следовательно, обе горные цепи идут параллельно одна за другой с востока на запад, и та, что севернее, только в своей западной части непрерывна, на востоке они несколько сближаются и пересекаются в двух местах долинами Чарыша и Катуни. Русла обеих рек имеют дугообразную, концентрическую форму, только дуга, образуемая Катунью, много больше.

Между северной и южной горными цепями, имеющимися приблизительно одинаковую высоту, с западной стороны к Коксунским белкам примыкают так называемые Убинские белки, которые, однако, не достигают высоты настоящих белков, здесь есть несколько источников, дающих начало Убе. Западные склоны Коксунских белков - умеренной крутизны, да и вообще все горы, через которые я до сего времени перевалил, с западной стороны имеют пологий подъем, с восточной он значительно круче и даже часто обрывается отвесно.

На гору мы въезжали довольно легко, но далее почва во многих местах оказалась болотистой. Неподалеку от вершины, образующей широкое плато, рос редкий лес Здесь также было отчетливо видно, что граница леса прошла ниже, нежели она была прежде, так как мы находили всюду выше живых деревьев другие, уже высохшие. Определяется ли здесь граница леса высотой подъема почвы или, напротив, является следствием лесных пожаров, отчего лес становится реже и уцелевшие деревья, подвергаясь большому воздействию ветров, болеют и сохнут,- судить об этом я не берусь. Но меня удивило то обстоятельство, что многие из высохших стволов были очень велики в поперечнике. Так, на западном склоне находился ствол кедра, который на высоте одного фута от корня имел в обхвате 11 футов 8 дюймов. Позже я нашел на восточном склоне, на высоте 5692 футов, ствол дерева того же вида, которыи на расстоянии фута от земли был 13 футов 7,75 дюйма в обхвате. Он на этом склоне образовал границу роста деревьев. Там, где недавно деревья могли достигать такой величины, ныне вряд ли может проходить граница их вегетации, ибо здесь можно было найти лишь голые стволы, однако совсем близко к этим высохшим, частью упавшим стволам росло и теперь много других деревьев того же вида, наиболее мощные из которых имели 13 футов 2,5 дюйма в обхвате. Пожалуй, наиболее удивительным кажется внезапное прекращение вегетации деревьев без перехода в искалеченные формы. Впрочем, кедры очень неустойчивы, когда они стоят в одиночку, потому что не имеют стержневого корня, их корни простираются горизонтально над землей, и нижняя часть ствола чаще всего не касается земли. Таким образом эти деревья, приспособлены к тому, чтобы произрастать на скалистом грунте, но в меньшей степени могут противостоять бурям.

Поскольку я упомянул о лесных пожарах, то возможен вопрос как на такой высоте и в ненаселенной местности могут возникнуть лесные пожары. На этот вопрос трудно, конечно, дать удовлетворитсльныи ответ потому что здесь, в этом пустынном месте, никто этим не интересуется и не пытается установить соответствующие причины, однако и в отдаленных горных лесах на большой высоте видны целые полосы, которые своими обуглившимися и опаленными стволами свидетельствуют о былых пожаpax. Причины их скрыты не так уж глубоко. В поисках добычи охотники ходят по горам зачастую неделями найдя удобное место под деревьями, они, располагаясь на ночевку, для защиты от сырости и ветра (без которых здесь почти не обходится) разжигают костер, безусловно, не думая о последствиях.

В самом деле, кто изведал блуждания по этим болотистым, лесистым местам и эти постоянные ливни, кто испытал холод ночей в этих горах, тот найдет простительным, если промокший и закоченевший от холода охотник разводит огонь в таком месте, где буря уже повалила деревья, так что не требуется даже топора. Такой огонь редко тушат как следует, и он легко может распространиться и стать причиной лесного пожара. Проезжают по горам в разных направлениях и калмыки, занимающиеся охотой, и если они даже там, где сообща живут в юртах, редко рубят деревья, а обычно ломают с помощью аркана и везут их домой, сколько могут спокойно увезти, сидя верхом на лошади, вполне понятно, в горах они жгут валежник и хворост там, где укрываются от непогоды, ни с чем не считаясь.

Плато Коксунских белков покрыто выветрившимися обломками скал, между которыми кое-где образовалось небольшое количество чернозема. Растительность на плато на первый взгляд кажется бедной, однако здесь немало интересных растений. С этого пункта в пяти милях от места нашей вчерашней ночевки, с высоты 6532 футов над уровнем моря я наслаждался видом горной цепи Алтая и описанных выше связанных между собой горных хребтов Это было восхитительное зрелище - видеть громоздящиеся друг на друга чудовищные глыбы, слепящие, покрытые снегом вершины которых представляли великолепный контраст свежей зелени других склонов и черным теням глубоких долин. Тургусунские, а за ними Ульбинские горы выглядели самыми высокими и казались безбрежными снежными массивами, хотя вершины других высоких гор были также покрыты снегом. Там, где плато имело небольшую покатость к югу, я нашел один источник, который, однако, был не очень богат водой. Чтобы измерить температуру, я выкопал яму, где бы могла собраться вода, а для защиты термометра от солнца сложил из обломков скал небольшой заслон. Пробыв 45 мин в источнике, термометр показал + 1,2°R. Почва вокруг была настолько болотистой, что лошади увязали на каждом шагу, поэтому я велел вести их другой дорогой, пониже, а сам пошел пешком.

Восточный склон на котором лежало еще много снега, был весьма похож на западный, хотя был несколько круче. Здесь и там зеленели рощицы кустарниковой и круглолистной березки, а также заросли некоторых разновидностей ивы. Здесь на высоте 5692 футов над уровнем моря берет начало Малый Коксун, который напористо вытекает из-под большой скалистой глыбы. Его температура составляет +1,6°R. Неподалеку от этого источника находятся большие стволы кедра частью упавшие и высохшие частью же здоровые, растущие, о которых я упоминал, говоря о границе роста деревьев на восточном склоне. Первые березы бородавчатые, которые я заменит при спуске, росли на высоте 5263 футов над уровнем моря. Не без интереса рассматривал я чистый, богатый водой источник Малого Коксуна - самого западного истока Оби. Обь, берущая начало на вершинах Алтая течет к широкой равнине на север и уносит воды всех источников этих гор в Ледовитый океан. Малый Коксун сбегает с гор, устремляется к северу и соединяется с Большим Коксуном, который бежит навстречу с Коргонских гор в юго-западном направлении и сливается с Малым Коксуном. В него с северной и южной стороны впадает множество горных речушек, и там, где с ним сливается река Уймон, стекающая с Холзунских гор, он получает название Катуни. И без того крупная река, Катунь принимает в себя Чую, бегущую с востока. Так образуется самая многоводная река этих гор. Восточнее Катуни из Китайского Алтая вытекают Башкауз и Чулышман, которые соединяются близ Телецкого озера. Уже объединенные, они вливаются в южную часть озера или, возможно, только расширяют русло, образуя Телецкое озеро, из северной части которого вытекает река под названием Бия, она за горами соединяется с Катунью и после слияния получает имя Обь, образованное от русского слова «обе».

Проехав около пяти верст на восток от вершины Коксунского белка, мы достигли террасы, на которой рос густой лес, затем свернули к северо-востоку, проделав в этом направлении еше пять верст, большей частью по очень болотистой почве, и потом попали в долину Малого Коксуна. узкую и окруженную довольно высокими горами. В начале ее находится небольшой источник, называемый Сметанским по наименованию одного из шурфов, расположенных в этой долине (Таких шурфов в тех местах множество. Одни из них сделаны еще времена чуди, другие обязаны своим возникновением земляным зайцам, сусликам, и тому подобным животным. Роясь в земле они выбрасывают иногда на поверхность рудосодержащую породу, которая привлекает внимание и побуждает делать шурфы; затем, после тщательного исследования, эти шурфы, если они оказываются непригодными для разработки, и не разрабатывают. - Прим автора) на высоте 4225 футов над уровнем моря, с температурой + 2°R. Когда я обобщил все свои наблюдения, то нашел, что температура источников вообще понижается с подъемом почвы, хотя при этом и нельзя твердо установить определенной закономерности.

Отсюда мы поехали в северо-северо-восточном направлении к левому берегу Малого Коксуна, большей частью по очень крутому склону из глинистого сланца. Не без страха смотришь с крутизны вниз, часто с высоты в несколько сот футов, где протекает река, в то время как лошадь нащупывает тропу в небольших выветренных углублениях сланца. Каждый неверный шаг коня стоил бы всаднику жизни, но местные лошади, привыкшие перевозить охотников по всяческим тропам, умеют с великой осторожностью выбирать, куда ставить ногу, и хорошо делают те ездоки, которые вполне доверяются им в самых опасных местах. Впрочем, на крутых спусках следует стараться избегать прямого направления, а нужно петлять до тех пор пока шаг лошади не будет устойчив. Лучше всего постараться отыскать звериные тропы, проложенные оленями, косулями и лосями, так как они обычно ведут к таким местам по берегам речек, близ которых можно найти более удобный путь. Звериные тропы, как и тропинки, проторенные людьми, ведут к рекам и верховые охотно пользуются ими на крутых склонах, однако нередко они неожиданно кончаются, возможно, потому, что дикое животное стало передвигаться прыжками, а может быть, и по какой-либо другой причине; иногда такая тропа, сделав петлю, возвращается обратно.

Когда мы ехали по склону, я был впереди, а за мной следовали вьючные лошади, что вообще недопустимо. Одна из этих лошадей, которую вели на привязи, отвязалась и пошла рядом с моей лошадью, так как, видимо, раньше вместе с нею паслась. К счастью, это заметил егерь Пушкарев, о котором я уже говорил как об осмотрительном человеке, и схватил ее за поводья прежде, чем она успела меня толкнуть. На узких тропах одно животное может легко столкнуть другое, потому что места мало и вьючные лошади из-за груза, свисающего с обоих боков, делаются беспомощными, постоянно за все задевая им. Если же наш путь проходил лесом лошади натыкались на деревья и, пугаясь, кидались в другую сторону, там снова ударялись и тогда совсем безумели. Особенно же скверно то, что они часто совершенно не желают идти рядом с нужной вам лошадью, а только с той. к которой привыкли, отчего на узкой тропе могут быть разные неприятности.

Так мы продвигались семь верст потому за день одолели всего 24 версты. Дальше мы в этот день не поехали, хотя до конца его было далеко, так как нужно было дожидаться толмача, который поздно вечером и прибыл к нам.

Важно найти удобную стоянку, вообще, если не слишком рано, лучше не проходить мимо такого места, ибо случается, что не скоро найдешь другое. При выборе лагеря следует принимать во внимание многое. И людям, и животным желательна близость реки, лошадям нужна добрая трава: измученные, на скудном пастбище они лучше останутся голодными, нежели станут искать корм, из-за чего быстро выбиваются из сил. Необходимо также, чтобы поблизости росли деревья, которые требуются и на шесты для палаток, и для костра; кроме того, надо выбирать такое место, где есть укрытие от сильного ветра в виде скалистого выступа или группы высоких деревьев; такой лагерь будет иметь все необходимые удобства. Но обстоятельства не всегда складываются так, что налицо все удобства сразу; иногда как будто все хорошо, но оказывается, что из-за близости реки в этих горах почва бывает заболоченной, и поэтому нелегко подыскать сухое место для ночлега. Близ воды очень мучают также комары и мошки, которые в изобилии водятся даже на изрядной высоте. Поэтому на ночь я обычно натягиваю на голову сетку из конского волоса, чтобы по крайней мере во сне не беспокоили эти докучливые насекомые.

Наша стоянка находилась на высоте 4062 футов над уровнем моря. За рекой, на горных склонах, появлялись косули, голоса которых слышались и в тишине ночи. Около места нашей ночевки мои люди поймали удочками в Коксуне несколько хариусов и ускучей. Для этой цели из Риддерска были захвачены рыболовные крючки, а для приманки - дождевые черви в наполненном землей ящичке, так как в высоких горах их не найдешь.

Во время такого путешествия распорядок жизни постепенно устанавливается сообразно обстоятельствам, и, может быть, его описание многим покажется небезынтересным, ибо разница между походами в здешних горах и в горах других краев в основном определяется этими обстоятельствами, а посему здесь и уместны следующие подробности. Обычно мы ежедневно проделывали по 25-30 верст, иногда и более, если местность представлялась малоинтересной, но нередко мы проезжали за день всего 15 верст, если коллекции хорошо пополнялись и на вечер оставалось много работы. Как только мы останавливались, люди в первую очередь распрягали коней, и одни гнали их на пастбище, другие рубили жерди для палатки. Установив мою палатку и внеся в нее багаж, прежде всего собранные растения, они разводили большой костер; и так как мы обычно добирались до стоянки насквозь промокшими, то можно себе представить, с каким нетерпением все смотрели на разгорающееся пламя! Затем я начинал заниматься своими делами, в то время как трое моих людей вынимали собранные за день растения и перекладывали собранные ранее.

Я взял себе за правило сразу же определять свежесобранные растения и записывать в свой дневник происшествия, случившиеся за день, и не слишком полагаться на свою память. Я не позволял себе откладывать эту работу даже при большой усталости, ибо запись наблюдений и впечатлений по свежим следам имеет свои преимущества, во всяком случае для самого наблюдателя, к тому же он впоследствии, имея досуг и располагая более совершенными вспомогательными средствами, сможет их исправить и пополнить. Слуга мой между тем готовил скромный ужин, причем мы довольствовались небольшими, взятыми из Риддерска, припасами и водой из ближайшей речки. В этой части гор не обитают калмыки, у которых мы могли бы купить свежее мясо; дичь же, на которую я рассчитывал, попадалась вообще редко, возможно, потому, что она была спугнута нашим многолюдным караваном. Спать я ложился всегда одетым в меховую куртку, которую во время своем поездки по горам сбрасывал с себя лишь в редкие дни и только в полдень; голову я старался укутывать теплeе, укладываясь на сырую землю, и накрывался большой дохой и спал обычно, утомившись за день, очень хорошо до трех часов утра. Потом люди снова разводили костер, оседлывали и навьючивали лошадей. При этом каждый ел, незавимо от того, голоден он или нет, потому что до вечера мы старались не снимать вьюки и не разжигать огонь. В течение дня я часто шел пешком, собирая растения, поэтому движение приостанавливалось, и лошади могли немного попастись, хотя и оставались оседланными и навьюченными. Менять этот трудный распорядок было нельзя.

11 июня. В течение прошедшей ночи было не очень холодно В половине седьмого утра мы покинули место своей ночевки и отправились левым берегом Малого Коксуна, следуя по его течению, на северо-восток. Долина на протяжении целой версты остается еще узкой, и дорога здесь довольно удобна, но дальше долина расширяется и появляется много водостоков и ручьев, стекающих с расположенных на западной стороне коксунских белков и вливающихся в обширные болота дельты Малого Коксуна. Так продолжается на протяжении пяти верст, и на всем этом пространстве болота так часты, что, собственно, смыкаются одно с другим, да и узкие промежутки между ними представляют собой не сухое место, а лишь менее топкое болото. Около ручьев же почва настолько жидкая и вязкая, что всаднику приходится подгибать ноги, когда лошадь бредет по брюхо. Легко можно себе представить, как это утомительно для людей и лошадей. Вообще часто встречающиеся в этой высокогорной местности болота - самое неприятное здесь. Они стали для нас самым опасным препятствием во время поездки по здешним горам, причем встречаются они повсюду, даже на большой высоте, там, где подъем не крутой, а пологий. Если в болотистой местности есть лес, то всюду лежат корни и поваленные деревья, покрытые ряской, и лошади постоянно подвергаются риску сломать ноги или увязнуть и потом часто бывает не могут выбраться. Бедные животные, боясь погрузиться еще глубже в трясину прилагают чудовищные усилия, чтобы выкарабкаться, прыгают, чтобы перебраться через корни и т п., и кто был среди нас неловким наездником научился здесь, благодаря постоянному упражнению, твердо сидеть в седле.

Преодолев эту утомительную дорогу, мы подъехали к оз. Альзо Каватта, получившему такое название, как мне объяснили, от осоки, растущей здесь в изобилии и являющейся излюбленным кормом местных косуль, которых поэтому тут множество. Малый Коксун повернул на восток, мы же направились к северу, а затем к северо-востоку и шесть верст ехали по местности где между многочисленными корытообразными котловинами поднимались низкие, тянувшиеся с запада на восток хребты, пока, наконец, не добрались до Большого Коксуна. В каждой из этих котловин находится широкое болото через которое протекают ручьи. Однако эта местность была далеко не такой труднопроходимой, как вышеописанная. Из растении не встретилось ничего интересного, лишь очень часто попадалась крупка сибирская. Отъехав приблизительно три версты от Большого Коксуна, я нашел ключ на высоте 3999 футов над уровнем моря, температура которого равнялась + 2.2° R. Ширина Большого Коксуна, называемого здесь также Нижней Коксой, достигает в этом месте уже 12 сажен, но пойма, которую она иногда заполняет, по-видимому, в десять раз шире и имеет много островов, поросших разными видами ивы и кустарниковои березой.

Однажды одна из лошадеи по небрежности моих спутников, полагавших, что она идет за другими лошадьми начала переходить реку не там, где надо было, а когда она дошла до места, где нельзя было достать дна, ее понесло течением. К счастью лошадь была спасена, хотя и с большим трудом, нашим находчивым Пушкаревым. Произошла задержка, так как вода попала в кожаные сумы и все вещи пришлось распаковывать и высушивать. В этих промокших сумах находились и те предметы, которые были мне нужны для ночевки, и это было особенно неприятно потому, что нам пришлось задержаться в пустынной, бедной растительностью местности.

Отсюда мы двигались еще 15 верст в северо-восточном направлении по местности, в общем напоминающей ту, по которой мы проезжали прежде, и поднялись на горный хребет; мне говорили, что на его северном склоне находится исток Чарыша. Но впоследствии оказалось, что тут берет начало не эта река, а Шильган (называемая также Татаркой). Течет она сначала на север, затем неожиданно поворачивает к юго-востоку и пробивается по узкому ущелью к Большому Коксуну. Поднимаясь на этот горный хребет, я нашел на его южном склоне источник, на высоте 5596 футов над уровнем моря; его температура ( + 2,5° R) была выше той, которую я ожидал встретить на основании прежних наблюдений (правда, он был на южной стороне).

Западнее того места, где мы поднимались на горный хребет, вздымались вершины, бывшие на несколько сот футов выше горы, на которой мы находились. От гребня горного хребта я направился к самому высокому пункту, чтобы произвести там бароизмерения. Мои люди предупреждали, что с юго-запада надвигается гроза, и действительно вскоре послышались дальние удары грома. Так как мне не хотелось из-за этого упускать случая сделать замеры, я решил продолжать свой путь. Прежде чем начать подъем на главную вершину горы, мне пришлось переехать болото, протянувшееся на целую версту, в связи с чем поездка потребовала, конечно, более длительного времени, нежели я предполагал.

Болота в высоко расположенных речных долинах и в подковообразных впадинах, из которых вытекают речки, труднопроходимы, не более этого проходимы и те, которые находятся на высоких, слегка наклонных скалистых плоскогорьях. Разрушившиеся и выветрившиеся породы (в данном случае диабазовый порфир), распавшиеся частью на мелкие зерна в виде речного песка, частью же на крупные и мелкие глыбы и раскиданные как попало, покрывали очень отлогий склон слоем в несколько футов и, пропитываясь водой, образовывали топи, в которых можно было бы увязнуть вместе с лошадью. С каким страхом и осторожностью пробирались животные по каменному щебню, под которым всюду были острые осколки скал! Лошади скользили и падали, при этом нередко увязали и ранили ноги, легко подвергаясь опасности сломать их. Все это было так мучительно для всадника, что я сошел с лошади и обходным путем начал пешком взбираться на вершину. Гром между тем гремел все громче, и поднялась такая сильная буря, что, когда я добрался до вершины, мой слуга с большим трудом держался сам и удерживал барометр. Я определил на этом месте высоту хребта в 6314 футов над уровнем моря.

Обозревая с вершины северный склон в этом направлении, где нам предстояло спускаться, я увидел перед собой большое покатое снежное поле примерно в версту шириной, которое мы должны были пересечь. Езда по снежному полю в это время года весьма неприятна, потому что в рыхлом, местами полурастаявшем снегу лошади глубоко увязают и нередко падают. Мы проехали всего около четырех верст, как начался сильный плотный град. Удары градин величиной с лесной орех по голове и плечам были чувствительны даже несмотря на то, что моя одежда была рассчитана на такую погоду. Поблизости не было никакого места для убежища, и даже ни одного дерева, под которым можно было найти защиту хотя бы на короткое время.

Нам пришлось проехать еще целую версту, прежде чем мы добрались до нескольких кедров, под которыми, промокшие до нитки, поставили свою палатку на высоте 5692 футов над уровнем моря, вблизи речки Шильган. Град к этому времени почти прекратился, но было так холодно и мы настолько промокли, что прежде всего решили тут же развести костер. Несколько больших упавших кедров пришлись как раз кстати и вдобавок каждый принес еще хворосту и сучьев, которые вокруг насобирал. Это дерево горит превосходно, и сучья, брошенные в огонь вместе с хвоей, треща, пылали ярким пламенем. Мы обрадовались огню, но, когда мои люди обратили внимание на неосвещенное пространство, на них вдруг напал страх перед беглыми горнорабочими, которые, как они полагали, заметят большой огонь и нападут на нас. Я старался их успокоить и добавил к своим доводам по порции водки. Это вернуло им мужество, и - после хлопот одного из труднейших дней, на холодном ветру, пронизывающем на такой высоте,- доставило большое удовольствие.

Упомянутый выше горный хребет, который мы наконец покинули, был до самой вершины унизан редкими, уже высохшими стволами деревьев; эти сухие, искалеченные стволы стояли даже на горных обломках скал, которыми была усеяна вершина. Цвели здесь еще немногие растения, и растительность в общем не отличалась от той, какую я прежде видел на Коксунских белках. Низкие холмы на нашем пути были частью безлесными, частью заросшими лиственницей, пихтой, елью и кедром. Лиственные деревья встречаются здесь редко. На северном склоне последней горы росло много тальника, а по обоим берегам водостоков, по которым стекала к реке шумными каскадами снежная вода.

12 июня мы отправились в путь сравнительно поздно, так как много времени у нас отняло высушивание вымокших накануне вещей. Мне же очень хотелось поскорее увидеть Чарыш, до которого, по уверениям наших проводников, мы должны были добраться уже на третий день. Придерживаясь северного и северо-западного направления от места нашей ночевки, мы двигались большей частью по северным и северо-восточным склонам горной цепи, простирающейся с юга на север параллельно Коксунской альпийской гряде, отделенной от этой горной цепи узкой высокогорной долиной. На этом пути также встречались труднопроходимые болота и речки. На отдаленных, лежащих на востоке горах был виден лес. На севере высились горы, обильно покрытые снегом.

Проехав шесть верст, мы достигли седла, поднимающегося на высоту 5953 футов над уровнем моря, замкнутого с двух сторон высокими горами. Почва, даже на большой высоте, была всюду болотистой. Отсюда берет свое начало маленькая речушка Улюжей, бегущая к юго-востоку и соединяющаяся с другой - Иратой, которая течет с северо-востока, чтобы потом влиться в Большой Коксун. С северо-западного склона этого седла стекает Чарыш, в который на расстоянии приблизительно версты от его истока впадает другая, довольно-таки крупная речка, вытекающая из озера, расположенного к северо-западу от истока Чарыша, и не имеющая названия. Я поднялся на гору, лежащую к северо-востоку от этого седла, которая казалась мне наиболее высокой. Склон ее от самого подножия так крут, что подняться на него верхом было невозможно. На нижней части ее находились, как и на других окрестных горах, отдельные кедры, в основном высохшие. Флора вначале казалась мне заурядной, но чем выше я поднимался, тем она становилась интереснее.

Поскольку снег на южных склонах едва успел стаять, сроки вегетации многих растений так удлинились, что я не мог узнать эти растения. На вершине и северном склоне лежало еще очень много снега. Южный склон горы здесь не был болотистым, так как из-за его крутизны вода на нем не держалась. Чем выше поднимаешься, тем больше склон покрыт каменистой россыпью и разной величины обломками скал. Огромные глыбы рогового порфира торчат, особенно подле вершины, острыми зубцами; набросанные одна на другую, они образуют пещеры, иногда весьма высокие и обширные. Другие вздымаются над склонами горы, грозя обрушиться каждую минуту. Утомившись, я отдохнул в одной из таких пещер, не без удивления рассматривая колоссальные скалистые хаотически наваленные массы.

Абсолютная высота этой горы, по моему определению, 7184 футов. На высоте 6541 фута я нашел высохший ствол кедра, а поднявшись еще на 200 футов, увидел круглолистную березку и кизильник одноцветковый; оба деревца - уродливой формы. Все окружающие меня горы были, по-видимому , меньшей высоты, за исключением одной; она казалась выше той, на которой я находился.

Спускаясь с горы, мы заметили несколько всадников. Это были первые люди, которые мы увидели после нашего отъезда из Риддерска, и поэтому чрезвычайно обрадовались. Это оказались калмыки, которые выехали в горы на охоту; они завязали разговор с нашим толмачом, оставшимся с лошадьми у подножия горы. При них были длинные ружья без затворов, воспламенявшиеся с помощью фитиля. Когда мы спустились, они встретили нас очень приветливо, охотно взяли несколько табачных листьев, предподнесенных в подарок, и объяснили, как найти у Чарыша ближайшие юрты калмыков, находившиеся приблизительно в 20 верстах от того места, где мы были в это время. Они тоже очень боялись разбойников и вряд ли осмелились бы приблизиться к нам, если бы прежде не встретились с одним из моих людей, посланным мной с вьючными лошадьми вперед, который и сообщил им о нашем приближении. Некоторое время мы ехали вдоль подножия горы, затем свернули к северу и вскоре оказались у Чарыша. В этом месте река протекает еще по слегка наклонной высотной равнине, поэтому течет не очень быстро и приблизительно в одной версте от подножия горы сливается с другой, очень многоводной, хотя и безымянной горной речкой. Здесь нам пришлось переходить вброд две речки, протекающие очень близко одна от другой, и теперь я восхищенно любовался долиной Чарыша, в которую мы спускались, чтобы продолжить свой путь по ней.

Что можно сказать об этой живописной долине? Напрасно было бы стараться описать ее красоту. Ниже того места, где мы проехали эту реку после ее слияния с другой многоводной горной речкой, они образовали довольно большую реку, которая стремительно падала каскадами с одной ступени на другую, с великим ревом и шумом превращаясь в пену. Узкая долина ограничена скалистыми утесами; высота некоторых из них превышает тысячу футов; пенясь, с них сбегают бесчисленные ручьи и потоки, спеша к Чарышу. Кроме рева главной реки, здесь слышится со всех сторон шум бесчисленных ручьев, и требуется известное время, чтобы привыкнуть к этому оглушительному грохоту. Роскошная растительность покрывает дно долины, и там, огражденная от северных ветров, питаемая потоками, она пышно растет, смягчая дикий характер ландшафта. В том месте, где река протекает значительное расстояние по плоской долине, она видна почти вся со всеми своими порогами, и я часто сходил с лошади, чтобы подольше понаслаждаться видом всего русла реки впереди и позади нас. Прошло немало времени, прежде чем я приступил к изучению растущей на берегу флоры, ибо мне не хотелось дробить на детали цельную прекрасную картину. Мы долго ехали левым берегом Чарыша, пороги которого, растянувшись на пять верст, образовали водопады в две-три сажени высотой. На всем этом расстоянии долину реки с обеих сторон стискивали высокие утесы и лишь иногда отступали на несколько сот метров от берега. Скалы состояли из грюнштейна и диабазового порфира. На правом берегу, там, где берег обвалился, виднелась глина.

Пройдя пять верст по течению реки, я увидел егеря и еще кое-кого из своих людей, посланных мной вперед с вьючными лошадьми. Они сидели у костра, над которым была укреплена шаткая жердь, и на ней висел котел; из котла шел пар. Там же, у самой реки, была поставлена и моя палатка, что я отметил с удовлетворением, так как было уже холодно и поздно: подъем на гору у истоков Чарыша отнял у нас много времени. Наш лагерь был раскинут на высоте 5112 футов, следовательно, оказалось, что Чарыш с начала своих порогов до местоположения нашей стоянки (на протяжении пяти верст вниз по течению) имеет уклон в 841 фут - более половины дюйма на каждый фут.

Вскоре мы увидели калмыка, который, приняв нас за тех самых страшных разбойников, торопливо, хотя с большой осторожностью и ловкостью, въезжал на очень крутую гору стараясь поскорее скрыться. После многих окликов и увещаний со стороны нашего толмача он наконец успокоился и отважился подъехать к нам. Мне не хотелось упускать его так как я надеялся выторговать у него что-нибудь из продуктов. Дикая, чаруюшая красота окружающей меня природы, бурное неистовство реки, на берегу которой каждое слово нужно было громко прокричать в ухо стоящему рядом человеку, чтобы быть услышанным, беспокойное поведение моих людей - все это так возбудило меня, что я лишь немного отдохнул в палатке, а остальное время провел вне ее. Вскоре мне представилась возможность увидеть эту долину и в новых красках, когда над вершинами появился лунный диск, осветивший расширяющуюся местами долину, в то время как вверх по течению реки, над ее сузившимся руслом, лежала темная ночь.

В ночь на 13 июня было очень холодно, и в половине четвертого утра термометр показывал всего + 3°R. Первую половину сегодняшнего пути долина была такой же суженной, как и вторую половину вчерашнего. Но после того, как мы прошли сегодня семь верст, она расширилась и горы по обе стороны стали ниже. Река уже не образовывала больше водопадов, однако в ней еще довольно часто встречались стремнины, и волны с такой силой разбивались о лежащие в реке глыбы, что вода металась, пенясь и шумя, как и прежде. Горы с правой стороны поднимаются круче и, за исключением вершины, покрыты лесом, с левой же стороны они пологи и безлесны. В самой долине лес разнообразный: то редкий, то более густой, состоящий из лиственницы и ели с примесью березы и ивы. После того, как мы проехали 15 верст от нашего лагеря, скалы так близко подступили к левому берегу и так круто обрывались, что двигаться берегом было уже невозможно, и нам пришлось перейти реку вброд, чтобы продолжить путь по противоположному берегу, где ширина долины достигала полутора верст. Но по правой стороне мы смогли пройти только три версты, так как там оказалось болото, и надо было снова перебираться на левый берег. Река между тем стала значительно глубже и шире, и вообще переезд через Чарыш доставляет много неприятностей, потому что дикий, бешеный поток, глубокий и пенящийся, мешает рассмотреть дно, усеянное скалистыми обломками. После первого брода долина все расширялась, и, когда мы проехали еще 10 верст, ширина ее достигла уже четырех верст.

На нашем пути сегодня оказалось несколько калмыцких юрт; мы видели также множество древних чудских могил, которые, по-видимому, все были раскопаны и обшарены в поисках дорогих вещей. Видели мы и калмыцкие жертвенники (майран), либо возле юрт, либо в тех местах, где недавно стояли юрты. На простом сооружении из жердей висят шкуры зайцев, овец или лошадей вместе с лентами, пестрыми лоскутьями и другими подобными вещами, которые калмыки приносят в жертву своим божествам

Как на дне долины, так и на скалах, вздымающихся с левой стороны, нашлось немало редких растений, большую часть которых я прежде не встречал. В том месте, где долина Чарыша расширяется до четырех верст, мы разбили свои лагерь на высоте 3623 футов, пройдя в этот день 25 верст. Вечером в нашем лагере собралось множество калмыков, которых я попросил продать нам свежего мяса. Однако они заявили, что ничего не продадут, так как желают сделать мне подарок - преподнести овцу. В ответ на этот дружеский жест я предложил им табаку и водки - самые ценные для них дары. Табак они очень берегут и курят, смешивая для экономии с мелкими древесными опилками.

На следующее утро один калмык привел обещанную овцу, заколол и заботливо собрал кровь, так как - мне говорили - калмыки наполняют кровью животных кишки и, прокоптив их дымом, оставляют про запас на зиму. Я дал ему в подарок кое-что из взятых для этой цели меновых вещей, а именно 16 ракушек ужовок-каури, которые считаются у калмычек элегантнейшим украшением, несколько золотых и серебряных нитей, несколько швейных иголок и немного серы, чем очень его обрадовал.

Я нуждался теперь в разного рода услугах и помощи со стороны калмыков и имел на всякий случай официальное приказание к ним от губернатора. Поскольку мой толмач, как оказалось, забыл или плохо знал дорогу, мне очень нужен был толковый проводник по окрестностям Коргона, хорошо знающий броды через Хаир-Кумын, который считается весьма трудным и опасным. Я рассчитывал найти проводника среди калмыков, которые ставят свои юрты в самых разных местах, охотятся всюду и, конечно, хорошо знают горные тропы. К тому же у нас вышли продукты, бумага для прокладывания растений - нужны были люди и вьючные лошади для доставки новых запасов из Риддерска. Поэтому 14 июня я послал человека к зайсану (князю и начальнику) местных калмыков и пригласил его к себе, намереваясь переговорить с ним об этом деле. Однако в этот день он не приехал, а явился только на следующий, несколько часов спустя после того, как я отправил к нему своего толмача с приказом губернатора. Толмач сбился с дороги и не сразу попал к зайсану, а прибыл туда на полтора часа позже.

Я украсил свою палатку, как это приличествовало для приема таких гостей, сообразно их обычаям разостлал по полу ковер для зайсана и войлоки для его свиты, имеющиеся v моих людей и служившие им вместо постели. Пришли два зайсана. Они вошли в сопровождении свиты из девяти человек в мою палатку и, поприветствовав меня, сели все, скрестив ноги, на отведенные для них места. Оба зайсана были одеты в тяжелые китайские одежды из пестрого шелка, подбитые лисьим мехом и отороченные соболями. Остальные носили одежду, сшитую из грубых шерстяных тканей. Широкая и очень длинная, она стягивалась поясом, на котором висел китайский кожаный мешочек с замочком, содержащий огниво с трутом и куском стали. Сделан такой мешочек обычно очень добротно и украшен бронзой или серебром. Голенища черных полусапожек калмыков очень широки, ибо в них хранятся кисет с табаком и железная трубка.

Один из калмыков немного понимал по-русски. Разговор вращался вокруг проходов в горах и бродов через реки. Мои собеседники извлекли свои трубки, высекли огонь и начали сообща курить табак. Каждый, коснувшись зажженной трубкой своего лба, передавал ее другому, желая этим выразить свою учтивость; тот, затянувшись несколько раз, передавал ее обратно, отвечая, таким образом, взаимной любезностью, благодаря чему трубка постоянно перекочевывала от одного к другому и переходила из уст в уста. Давали зайсаны и мне несколько раз трубку, которой я также не мог пренебречь, несмотря на свою неприязнь к табачному дыму. Я предложил им водки, чай и сухарей, и каждый, получив все это, делился со своими товарищами, хотя у каждого из них была своя доля, что живо напоминало сцену со странствующей трубкой. Особенно много внимания оказывалось одному старику - дяде или двоюродному дедушке одного из зайсанов, подошедшему позже; каждый выпил только часть свои водки, а остальное отдал старику, который не отказывался и в результате получил ее с избытком. Сначала они себя вели прилично сдержанно, но в конце концов водка оказала свое действие, они оживились, так что я был рад, когда они вышли разложить костер и отдохнуть возле него.

Вскоре зайсаны вернулись в мою палатку и предложили свои подарки. Один преподнес мне соболий мех, другой - шкуру лисицы. Я, со своей стороны, заранее обдумал, чем отдарить их, и предложил им еще водку, табак, золотые и серебряные нити, ракушки ужовки-каури, свинец, ружейные кремни, швейные иглы и другие мелкие вещи. Они не смогли скрыть своей радости и передали мне через толмача, что чувствуют себя неловко, придя с такими незначительными подарками и получив от меня такие драгоценные вещи. Сразу же начались переговоры, и мне было дано заверение, что на следующий день в мое распоряжение прибудут четыре человека и семь лошадей. Выйдя к своим спутникам, они начали шумно выражать радостные чувства, особенно после того, как достали мех с аракой, который они принесли с собой. В состоянии крайнего оживления они все время заходили в мою палатку. Я вынужден был восхищаться отделкой их меха (он был сделан из кожи с тисненными на нем человеческими фигурами, вероятно, китайской работы), а затем отведать и араки, которая имела довольно противный запах. Уехали они поздно ночью, простившись и рассыпавшись в благодарностях.

Склонность калмыков к бродячей, кочевой жизни препятствует приобщению их к цивилизации; не меньшее препятствие и их чрезмерная склонность к спиртным напиткам. Меня уверяли, что летом нелегко найти зажиточного калмыка трезвым, и потому человеку, путешествующему здесь, трудно с ними о чем-либо договориться. Особенно большие затруднения возникают, если имеешь дело с зайсанами, которые постоянно навещают друг друга, чтобы вместе пить араку. Зимой, когда кобылицы не дают молока, калмыки оказываются без араки - тем более они ценят крепкую русскую водку и давно бы променяли на нес все свое имущество, если бы не был введен благоразумный, благодетельный порядок, запрещающий продавать или давать в обмен им водку. Этот запрет касается также и пороха, за который калмыки согласны отдать много мехов и скота, лишь бы заполучить его; впрочем, они и сами умеют его делать, хотя и худшего качества. Говорят, что они знают гору, содержащую селитру, умеют ее добывать и изготовлять из нее порох. Но этот секрет они никому не открывают.

Но если не считать присущих калмыкам недостатков, у них немало хороших качеств, в чем я не раз имел возможность убедиться. Они в высшей степени честны, добродушны и услужливы. Хотя они с любопытством рассматривают и жадно трогают все незнакомое, любому калмыку можно спокойно доверить имущество, не беспокоясь за его сохранность. Часто в продолжение нашего путешествия я удивлялся тому, с каким чувством уважения к чужой собственности относились они даже к жердям, на которые натягивалась наша палатка, не снося их, хотя калмыки сами не рубят лес, не имея охоты к этому труду. Впоследствии, передвигаясь в горах, мы находили прежние стоянки, где когда-то раскидывали лагерь, и обнаруживали нетронутыми все наши жерди и колья, хотя было заметно, что калмыки здесь уже побывали, ведь это были места, удобные для ночлега. Мои люди бывали очень довольны, находя готовые сухие дрова, которые они обычно использовали. Все это свидетельствовало о том, что для кочевника-калмыка подвижное жилище-палатка являлось святыней, местом, где путника ожидает защита от сырости и холода.

В миролюбии и добродушии калмыков я убеждался часто. Однажды в мое отсутствие, когда я уехал на небольшую экскурсию, один из оставшихся в лагере людей пригрозил избить калмыка только за то, что тот не пожелал должным образом выполнить порученное ему дело. Калмык тотчас же все исполнил, но вместо того, чтобы пожаловаться мне, удвоил свою услужливость по отношению к тому, кто хотел причинить ему зло. Мой слуга, узнав об этом происшествии, рассказал мне, и я самым решительным образом запретил такую грубость. Этот калмык и позже находился при нас. Наблюдая за его поведением по отношению к тому человеку, я не замечал и следа обиды; он выражал лишь готовность оказать услугу и дружеские чувства по отношению к обидчику, к чему, возможно, его могла побуждать и некоторая доля трусливости, в которой у калмыков нет недостатка (Возможно, калмык отчасти чувствовал себя виноватым. Мне известны случаи, когда калмыки, имевшие повод пожаповаться на грубость, искали возможности сделать это даже в том случае, если противники намеревались договориться с ними и возместить причиненные им убытки. - Прим автора).

Хотя оба зайсана казались очень услужливыми и обещали прислать нужных нам людей и лошадей без задержки утром следующего дня, я не рассчитывал на пунктуальное выполнение их обещания, так как они едва ли только к утру успели добраться до дому. Желая поближе познакомиться с окрестностями нашего лагеря, я побывал на лежащей к западу сланцевой горе и, обследовав ее, нашел там богатую добычу.

Я наказал людям, оставшимся около моей палатки, в случае прибытия калмыков с лошадьми, тотчас меня известить об этом, и в полдень, когда это произошло, я вернулся, чтобы сделать некоторые распоряжения. Мне нужно было отправить в Риддерск собранные естественно-научные коллекции и экспонаты, большое число которых очень отягощало наш багаж. Поэтому я отправил калмыков с вьючными лошадьми в сопровождении одного из моих людей в Риддерск, попросив их не задерживаться в Риддерске и искать меня в д. Чечулихе, расположенной в горах вниз по Чарышу. Калмыки взяли с собой в качестве провианта овечью тушу, которую они без всяких церемоний, привязали позади себя к лошади, ничем ее не прикрыв, оставив на произвол солнечных лучей, пыли и мух, и притом ничего не подстелив под нее.

От одного русского, который только вчера выехал из Чечулихи, мы узнали, что те страшные беглые горнорабочие еще четырнадцать дней тому назад все, за исключением одного, были переловлены. Это известие весьма успокоило моих людей и очень заинтересовало меня. Я предполагаю, что мне они причинили бы так же мало вреда, как д-ру Бунге, которому они сказали при встрече, что давно уже заметили его в горах, когда он собирал растения, и что он может быть спокоен, они его не обидят. Хотя я уже несколько раз упоминал об этих людях, возможно, здесь вполне будет уместен обстоятельный рассказ о тех событиях.

Рабочие порфировых и яшмовых каменоломен близ р. Коргон, жившие со своими семьями в одноименной деревне, были недовольны тем, что их определили на другие работы в более отдаленную местность. Тринадцать наиболее дерзких из них мужчин ушли из деревни, бросили свои семьи и, упорствуя, выехали вверх по Коргону в самые дикие места, где они как охотники, хорошо знали все горные ущелья. Так как они не имели ни крова, ни пищи, то предполагалось, что нужда заставит их вернуться в деревню. Однако они сумели - видимо, с помощью своих семейств - достать себе в Коргоне продукты, которыми запаслись на некоторое время, получив, таким образом возможность продержаться более длительное время, чем это было возможно сначала. Кроме того, они грабили купцов, ездивших в соседние деревни, а награбленный товар обменивали у крестьян близлежащих деревень на продукты. Когда же, наконец, стали искать более действенные меры, которые помешали бы дальнейшему продвижению этих людей, всех жителей Коргона увезли на некоторое время в форпосты на линии, после чего рабочие совсем осмелели и начали силой отнимать у крестьян местных селений необходимые им вещи и продукты. Как стало известно впоследствии, они добыли лошадей, которые паслись в непроходимых долинах диких гор, построили жилье в укромном ущелье, снабженное со всех четырех сторон выходами и окнами, чтобы в случае неожиданного нападения можно было заблаговременно заметить нападающих. Наконец, они совершили вооруженное нападение на казенный склад в Коргоне, связали сторожей и захватили запасы продовольствия, а также необделанное железо и многие другие товары. Эти смелые разбойники держали в постоянном страхе жителей местных деревень, так как, будучи хорошо вооружены разного вида огнестрельным оружием, большими ножами и саблями, они нападали на жилища и грабили их, забирая не только продукты, оружие и порох, но также деньги и разные вещи, которые отнимали силой или, точнее, требовали, не обошлись и без бесчинств, вызванных пьянством.

Чтобы прекратить такое безобразие, нужно было принять серьезные меры, занять все выходы из ущелья и других убежищ разбойников, что было делом весьма нелегким, если учесть характер здешних гор. Для этого было отряжено 200 крестьян и 300 казаков, и один из родственников этих разбойников из чувства долга ли, из других ли побуждении - провел казаков в то место, которое служило убежищем для беглых. Когда было обнаружено их местопребывание они попытались скрыться, уйти от преследователей и с этой целью направились к Хаир-Кумыну, надеясь отыскать там удобный брод через реку. Здесь, около брода, они и были окружены. Сначала они оказали сопротивление, но, когда один из них, самый храбрый, умноживший собой незадолго до этого шайку, отважился со своей лошадью переплыть реку, думая скрыться, его посередине реки настигла пуля, и он упал мертвым с лошади в воду. Это ослабило мужество остальных, и они сдались все, кроме одного сумевшего убежать. Но через некоторое время вернулся и он, так как, лишенный надежды, изнуренный голодом, решил сдаться военным на одном из форпостов.

16 июня. Хотя проводник-калмык прибыл еще вчера днем и намеревался проводить меня до Коргона, мне пришлось задержаться в Чечулихе, потому что нужно было дождаться посланных в Риддерск людей, поэтому я решил всесторонне ознакомиться с этой местностью, богатой растительностью, и поехал к гряде известковых гор, в семи верстах от которой находился наш лагерь. Она растянулась по правому берегу Чарыша, и прежде нужно было перейти реку. Переправившись, я поехал к горной цепи, которая находилась примерно в тысяче шагов от правого берега Чарыша, параллельно цепи гор, протянувшейся по левому берегу реки. Первая цепь несколько раз прерывалась, образуя широкие долины. Одна из таких долин находилась как раз напротив нашей стоянки, проделав около двух верст, мы миновали вторую и затем подъехали к речке Керлык, которая течет с юго-востока и приблизительно в двух верстах от нашего нынешнего лагеря впадает в Чарыш. На правом берегу этой речки возвышаются упомянутые известковые горы, которые тянутся на протяжении шести верст с юго востока на северо-запад и пересекаются посередине маленькой речкой Иляютой, текущей с востока и впадающей в Керлык. Берег Керлыка, на котором высятся горы, достигает высоты 3838 футов над уровнем моря, а наиболее высокие вершины поднимаются над берегом почти на 700 футов. По внешнему виду они отличаются несколько закругленными, на первый взгляд, вершинами, к юго-западу они совершенно отвесны и образуют местами нависшие скалистые стены, в то время как сланцевые горы оканчиваются острыми зубцами. В них много пещер и ущелий, недоступных из-за отвесных скалистых стен. Здесь часто встречались касаточки даурские, гнезда которых прилеплены к крутым утесам, под защитой нависших скал. Европейские ласточки в горах не встречаются, а лишь кое-где у скал, появление ласточки в этих пустынных местах вызвало у меня радостные воспоминания о родных краях.

Я ожидал встретить здесь отличную флору и был обрадован, отыскав известковые скалы, о которых я уже давно спрашивал, но мое ожидание оказалось напрасным, так как эти скалы отличались от сланцевых гор лишь немногими растениями. Края известковых скал из-за таявшей и стекавшей по ним снеговой воды стали такими гладкими, словно их шлифовали, и, когда я карабкался по ущепью, добираясь до вершины, то вдруг начал соскальзывать к краю скалистой стены и, только ухватившись за куст, который по счастпивои случайности рос в расщелине, сумел удержаться.

Возвращался я долиной, простирающейся между упомянутой выше горной цепью и другой, параллельной ей. Затем я оказался на равнине, почва которой, как о том свидетельствовала растительность, была солончаковой. Позже я заметил много таких мест, где дерн отсутствовал, и на мой вопрос мне объяснили, что и дикие животные, и животные, находящиеся в калмыцких стадах, выедают на этих участках содержащую соль землю.

В сопровождении нескольких калмыков я пошел в одну из юрт, которые часто встречались по дороге. Простое устройство этих юрт известно несколько прислоненных друг к другу жердей покрыты кошмой и образуют жилище, которое должно дать защиту от зимних морозов и осенних бурь. Когда я вошел в юрту через отверстие, заменяющее дверь и завешенное лишь кошмой, посередине юрты тлел слабый огонь, разложенный прямо на полу. Хозяина юрты дома не было, и я застал его жену, двух детей и батрака. Все они были заняты тем, что теребили шерсть для изготовления кошмы.

В это время года обычно гонится арака с помощью стоящего на огне перегонного аппарата. У самого входа лежал огромным мех из недубленой кожи, отверстие которого было заткнуто мохнатой стороной овчины Этот мех после употребления никогда не чистится и не споласкивается, отчего он лучше окисляет молоко, в нем хранится все молоко, которое не идет сразу же в употребление в свежем виде. Сюда его сливают и часто взбалтывают, чтобы вызвать брожение. Напиток, кисло-тухлый запах которого сильно бьет в нос, и есть кумыс, употребляемый в качестве прохладительного и освежающего. Перегоняя на огне кумыс, из него изготовляют вожделенную араку, имеющую своеобразный, тошнотворный запах, хотя, впрочем, она бесцветна и прозрачна. Рядом с мехом стоял большой чугунный сосуд, покрытый деревянной крышкой, в нем хранилось кипяченое молоко.

Напротив входа висел идол, грубо вырезанный из куска дерева, к верхней части которого обычно присоединяют голову со вставленными стеклянными или коралловыми глазами. Возле него подвешивают различные жертвы, например белочку или шкурку суслика и особенно часто - орлиную ногу. Имущество лежит в сумках или ящиках, стоящих вдоль стен юрты на специальных полках, сырые и дубленые шкуры животных и кошмы служат семье постелью. Несколько моих людей попросили молока. В ответ на их просьбу женщина дала кипяченого молока из чугунного сосуда, калмыкам же она предложила содержимое меха. Не обращая более на нас внимания, хотя я продолжал заниматься осмотром юрты, она села у огня и стала курить табак. Я дал ей немного табаку, который она молча взяла.

Калмычки отличаются большой скромностью и застенчивостью, что я отмечал и позже; подарки они делают обычно стесняясь и часто даже боязливо. Характерный для облика калмыка низкий лоб и узкий разрез глаз не позволяют калмычке претендовать на красоту, по крайней мере в представлении европейца, хотя они далеко не так поразительно некрасивы, как скажем, киргизки, которых я, впрочем, видел мало.

Вид бедных юрт, в которые не проникает ни один луч дневного света, когда в непогоду завешаны и дымовое отверстие и дверь, не должен давать повод думать, что в такого рода жилищах, защищенных от зимних морозов (при которых замерзает ртуть) лишь лежащими кругом сугробами, калмыки живут только из-за нужды и бедности. К этому побуждает их лишь сила привычки да привязанность к своим стадам, круглый год находящимся на пастбище. Впрочем, живут калмыки зажиточно, кроме разве очень ленивых и слишком увлекающихся пьянством, готовых отдать за водку все имущество, заключающееся в основном в скоте. Продавать водку калмыкам не разрешается, но ее продают тайно, с большой выгодой выменивая на нее пушнину и скот. Зажиточные калмыки, имеющие большие стада, продают торговцам лошадей, овец и рогатый скот; торговцы нередко закупают этого товара более чем на тысячу рублей. Правительство охраняет калмыков, среди которых немало зажиточных, но все это мало влияет на их образ жизни. Склонность к кочевой жизни у них настолько велика, что даже те, которые поселились в окрестностях Кузнецка, приняли христианскую религию и сменили кочевой образ жизни на оседлый, все же не являются ни истинными христианами, ни деятельными поселенцами, а представляют собой нечто печальное, среднее между тем, кем они были прежде, и тем, кем хотят быть теперь.

Когда мы отправились в путь, мои проводники-калмыки обратились ко мне с просьбой позволить им спеть, на что я охотно согласился, желая послушать их пение. Но напрасно я прислушивался, пытясь уловить в их мелодии хоть какой-нибудь смысл. Это пение было лишь визгливым произношением слов, выкрикиваемых то тише, то громче, причем рот раскрывается то больше, то меньше. Я вспомнил при этом крымских горных татар, с которыми познакомился несколько лет назад во время посещения Таврического полуострова. Те также обычно часто пели, когда я в их сопровождении ездил по горам. Пение татар и моего армянского переводчика в Крыму тоже было мало мелодичным, и отдельные предложения схватить было просто нелегко, но в тоне их песен слышалось что-то торжественное и серьезное, а в остро артикулируемых словах, которые то пелись с чрезвычайной силой, то тихо произносились, во всем звучании этого простого пения, раздававшегося во мраке южной ночи и затухавшего в горах, было что-то хватающее за душу, унылое. Были ли это калмыцкие национальные песни, я не смог узнать; говорили, что собственно песен у них нет, и калмыки постоянно импровизируют. Это может быть вызвано разными причинами, однако я думаю, что некоторые песни, по какой-либо причине сохраняющиеся в памяти, могли бы стать национальными, если бы в них была какая-нибудь главная идея, но песни, которые пели мои проводники, не оживлялись ее присутствием. Так, однажды один из калмыков, когда мы находились в пути, пел: «Там бежит олень, я хочу его застрелить», после чего следовало несколько нечленораздельных звуков. Потом было еще спето: «Вот дерево, а под деревом лежит похороненная девушка». Сегодня в дороге калмык пел: «Я весело еду дальше своим путем, друг следуй за. мной, поедем вместе».

Впрочем, калмыки имеют веселый характер и очень хорошие спутники во время путешествия: они не ворчливы и стойки против всяких трудностей, они ловкие наездники и не бояться ехать галопом по крутому спуску (правда, они не могут переплывать быструю речку, так как боятся воды).

На своем дальнейшем пути мы встретили немало двугорбых верблюдов, которые, во-видимому, стойко переносят здесь зиму. Вечером началась гроза; дождь и гроза продолжались в течение двух предыдущих дней, но это не приостановило наших экскурсий и дальнейшего путешествия в этих горах: мы не только учитывали непродолжительность лета, но и спешили поскорее добраться до д. Чечулихи, так как наши продукты подходили к концу.

17 июня мы отправились в путь рано утром, рассчитывая проделать за день 50-верстный путь до Чечулихи - первого горного селения, стоящего на нашем пути из Риддерска. Ехали мы левым берегом Чарыша вниз по течению. В двух верстах ниже нашего лагеря в реку впадает с правой стороны маленький Керлык, а через шесть верст - Ябаган (называемый также Абоган), у которого жил один из посетивших меня зайсанов. Проехав еще семь верст, мы подъехали к Кану, тоже правому притоку; дальше на расстоянии еще одной версты, слева в Чарыш впадает Верхний Котел (по-калмыцки Утурген) (Такое название носят три реки этой местности, так как они вытекают из котлообразного углубления. - Прим, автора); через две версты - правый приток Койсун; еще двумя верстами ниже - левый приток Средний Котел (по-калмыцки Топчугань); против него с правой стороны впадает Кутурген, еще на шесть верст ниже - Нижний Котел (по-калмыцки Кайсын), также с левой стороны, через две версты дальше - Бесы и еще девятью верстами ниже - Чин, оба левые притоки.

Проехав около двух верст, мы были вынуждены переправляться на правый берег Чарыша, который здесь, приняв множество притоков, имеет большую ширину и глубину и весьма быстрое течение. Вследствие того, что река зажата между скалами, у левого берега так глубоко, что не достанешь дна, и приходится всецело доверять своей лошади. Проехав правым берегом одну версту, из-за круто обрывающихся в воду скалистых утесов пришлось снова переходить вброд реку, после чего дорога опять несколько верст тянулась по левому берегу, пока не подошла к берегам Хаир-Кумына.

Между Ябаганом и Каном находится известковая гора почти 500 футовой высоты, начинающаяся у самого Чарыша и круто обрывающаяся к реке. Посредине склона образовалась обширная пещера. Здесь гнездятся те самые ласточки, о которых говорилось выше, при описании известковых гор близ Керлыка и Улайты.

До Верхнего Котла долина имеет вид совершенно плоской равнины с частично солончаковой почвой. Близ устья Кана долина сужается и около Утургена едва достигает четверти версты. Горы становятся более лесистыми, то удаляясь друг от друга, то, наоборог, сходясь, и у брода через Чарыш, расположеннбго на две версты ниже устья Чина, ширина долины едва ли 100 сажен. Едут здесь по крайне узкой тропе у подножия крутых скалистых стен у самой реки.

Когда мы наконец достигли Хаир-Кумына, то увидели, что эта река гораздо более широкая и бурная чем Чарыш, в который она впадает, и переехать ее на лошади невозможно и там где глубина реки настолько значительна, что лошадь всплывает, и в менее глубоких местах, где она может достать дно, так как в русле много больших камней, и лошадь не в состоянии сделать шага, потому что ей приходится при этом бороться с бурным течением. Мы спросили калмыков, можно ли здесь переплыть на лошадях, и они ответили «Сильная лошадь может переплыть реку, но слабая утонет». У нас было достаточно основании не особенно полагаться на силу наших лошадей, потому что некоторые из них были утомлены трудностями путешествия.

Не оставалось иного выхода, как попытаться одному из моих людей, умеющему хорошо плавать, добраться на сильной лошади до того берега, проехать еще восемь верст до Чечулихи и заказать лодку для переправы. Калмыки отказались от этого и не поддавались на уговоры, хотя их лошади привычны к таким переправам, и категорически заявили мне, что их дали в проводники до Коргона. Люди мои устроили совещание, и, так как виновником всех этих злоключений был толмач, который повел нас по неверной дороге, несмотря на то, что имелась такая дорога, следуя по которой можно было совершенно миновать Хаир-Кумын, он сам решил переплыть реку. Я не берусь описать, какая страшная тревога охватывала меня, когда я следил за стариком, плывущим через реку, и в наиболее глубоких местах видел высовывающиеся из воды только голову лошади, голову и плечи всадника, особенно там, где было самое быстрое течение, однако силы юношеских лет, казалось, вернулись к старому толмачу, и он, к моей радости, благополучно достигнув противоположного берега, тотчас же поехал дальше. Здесь мы раскинули свой лагерь, однако при развьючивании лошадей выяснилось, что подмокли две кожаные сумы с вещами при переправе через Чарыш во время нашей сегодняшней поездки вода доходила лошадям до спины и сверху залилась в сумы. Да и сами мы при этом вымокли до пояса. Оказалось, что в одной из этих сум находился наш небольшой запас хлеба, вместе с которым люди положили часть листового табака, который намокнув, придал отвратительный привкус хлебу, так что никто не мог его есть. Но в предвкушении того, что завтра утром будем в Чечулихе, мы заснули довольно спокойно.

Хаир-Кумын течет сюда с юго-запада в узкой долине, окруженной высокими горами. Длина его, видимо, равна примерно 30 верстам. Так как он стекает с высокой горы, покрытой вечными снегами, и еще на горе в него впадают довольно многоводные притоки (названий которых я не мог узнать), то, несмотря на свое короткое русло, достигает значительной величины. Именно здесь, на его берегу, почти у самого места нашей ночевки, дней 14 тому назад были захвачены беглые горнорабочие и один из них был застрелен. Нелегко было, конечно, взять этих людей в плен. Рассказывают, что давно, более 35 лет назад, в этих краях разбойничала шайка таких же беглых горнорабочих и что трудно было разыскать в диких и малообжитых местах этих людей, которым были знакомы все горные убежища. Но затем, благодаря предпринятым начальником строгим и разумным мерам, это бесчинство скоро прекратилось.

Мой толмач, который вернулся из Чечулихи очень поздно, сообщил нам, что там сразу же начались приготовления к нашему приему: была отправлена лодка, чтобы переправить нас с лощадьми через Хаир-Кумын, которая и прибыла ночью. Переправа через реку началась рано утром 18 июня и продолжалась два с половиной часа, потому что лодка была мала и пришлось сделать несколько рейсов туда и обратно, чтобы переправить всех людей и груз; немалым препятствием стало и быстрое течение. Лошади наши и, к счастью, калмыцкие были переправлены через реку в первую очередь, ибо проводники предпочли бы вернуться, нежели переправиться через Хаир-Кумын. Теперь им нужно было самим переплыть на лодке, но они никак не смогли отважиться на такое рискованное предприятие. Они решились на переправу только после многих уговоров и колебаний и, конечно, лишь потому, что их лошади были уже на той стороне. Не желая видеть опасности, которой подвергались, они присели на корточки на дно лодки и низко наклонили головы, ни разу не взглянув на воду.

Окончив переправу и завьючив лошадей, мы поехали дальше, и в двух верстах от д. Чечулихи пересекли Куму - маленькую, но быструю речку с крутыми берегами. Здесь споткнулась одна вьючная лошадь, опять намочив вьюки. Несчастья такого рода случаются часто, особенно если лошади утомились и, навьюченные, стали беспомощными. Хотя при этом портятся припасы, на которые очень рассчитываешь, однако я считал за счастье, что такая беда не случилась с коллекциями и дневниками, о чем я особенно заботился, и, видимо, поэтому за все время путешествия никакой неприятности такого рода не произошло.

Проехав восемь верст от Хаир-Кумына по узкой долине Чарыша, мы переправились на левый берег этой реки, которая благодаря многоводному Хаир-Кумыну и мощной Талице, впадающей в Чарыш на две версты ниже Хаир-Кумына, выросла в поток очень значительной ширины. Лодка была для нас готова, и вскоре мы были уже в приветливой Чечулихе, основанной в 1824 г.

Мне было отрадно снова оказаться вблизи человеческого жилья, и я был приятно удивлен, когда у одного старого крестьянина, вышедшего навстречу, чтобы пригласить меня к себе, нашел очень уютную, светлую и чистую комнату, готовую к приему, имевшую четыре окна, обращенные на две разные стороны, с большими стеклами.

Окрестности Чечулихи, окруженной высокими горами, очень живописны. Здесь я намеревался подождать своих людей, которых послал из гор в Риддерск, и некоторое время дать отдохнуть нам и нашим коням. Гостеприимные хозяева, которым не так часто приходится принимать проезжающих, были нам очень рады и предлагали всякую всячину; и скоро мы забыли все трудности пути. Деревня Чечулиха лежит у впадения одноименной речки в Чарыш и уже теперь хорошо обстроена, особенно если принять во внимание кратковременность ее существования. Вообще радостно было видеть как быстро увеличивается население в этих местах.

Время от времени нужно бывает основать деревню, поскольку чисто жителей сильно возрастает. В данном случае несколько крестьян выпросили у начальства позволения поселиться там, где им нравится. Потом были определены границы нового поселения и число дворов, которые можно здесь строить. Крестьянам разрешили пожить здесь три года, чтобы опробовать новое место. Если бы случилось так, что, находясь здесь в течение этого времени, они решили бы, что ошиблись в выборе, увидев недостатки, которых они сначала не замечали, им предоставлялось право оставить это место, однако такого случая еще не бывало.

Число жителей деревни находится в зависимости от угодий, пригодных по своему состоянию к пользованию большим или меньшим количеством жителей новых поселений. Крестьянам горных деревень указаны определенные границы, в которых они закладывают хлебные поля и могут использовать луга, благодаря чему поселения здесь быстро прогрессируют и предупреждаются могущие возникнуть споры. Прочие, до сих пор пустынные, незаселенные горы предоставляются калмыкам, которые платят за это ясак; там они кочуют и в местах, богатых травой, располагаются со своими стадами, используя их как пастбища; в зимнее же время вместе со своим имуществом и юртами они селятся в ущельях, которые служат им некоторой защитой, в то время как их стада пасутся окрест.

Хотя калмыки неохотно мирятся со строительством деревень, тем не менее это, по-видимому, самый надежный путь для приобщения их к оседлому образу жизни. Вместо того чтобы, как прежде, жить изолированно от остальных обывателей, ведущих оседлый образ жизни и занимающихся земледелием, они собственными глазами убеждаются в том, как быстро их новые соседи - поселенцы добиваются благосостояния, как спокойно живут и какие преимущества вытекают из этого. Калмыкам, которые пожелали бы строиться, правительство предоставляет такое же поощрение, как и другим поселенцам.

Этот большой край, который, несмотря на свое высотное местоположение. имеет много превосходных пахотных земель, долго оставался пустынным. Теперь же всем желающим его возделывать по их просьбе предоставляются угодья, которые царский Кабинет отдает в аренду, ибо все эти горы - частная собственность Кабинета. В случае, если закладываются рудники, приставленные к ним горнорабочие также получают землю, которую могут возделывать по мере своих иадобностей там, где им ближе и удобнее; исключение составляют земельные участки, поделенные между деревнями. Впрочем, на пути к цивилизации калмыков лежит еще много препятствий, которые еще тем труднее преодолимы, что коренятся в их религиозных представлениях. Так, на вопрос, почему они не живут оседло, а продолжают кочевать, калмыки отвечают, что бродячий образ жизни им предписывает их религия и что русские потому не сподобляются такой благодати со своими стадами, как калмыки, что живут в постоянных жилищах и моют посуду из-под молока, чего те никогда не делают.

19 июня я поехал вверх по речке Чечулихе. Передо мной расстилались роскошные луга, трава которых уже и теперь, хотя для горной местности это еще раннее время года, выросла выше моей лошади. Места, покрытые такой роскошной растительностью, встречающиеся довольно часто, сначала просто поражают. Растения поднимались здесь выше лошади, достигая головы всадника; часто я рвал их, особенно мытник хоботковый, не сходя с коня. Трава растет здесь так густо, что когда свернешь в сторону растения сразу же смыкаются, и не видно, где ступала нога лошади. Но тут скрыта и опасность, так как не видно канавок, образуемых маленькими ручейками, поэтому лошадь часто неожиданно проваливается туда или скользит назад и потом, испугавшись, делает прыжок, ища сухого места.

Поднявшись выше, я добрался до леса, состоявшего из пихты и ели, через который мне пришлось ехать к расположенному еще выше кедрачу. Дальше я вынужден был продвигаться пешком из-за густорастущего леса и неровного каменистого грунта. Затем местность становилась все более дикой, каменные глыбы нагромождались друг на друга, а между ними возвышались хвойные деревья. Все свободное от растительности пространство покрывал мох, так что не было видно, куда ступает нога. Под этими скалистыми глыбами бежали невидимые потоки, шум которых был слышен отовсюду, даже на значительном расстоянии. Часто нога застревала между камнями, нередко зажимало обе ноги. В конце концов мой слуга упал со скалы высотой в несколько футов. Подниматься выше было невозможно, и мне пришлось вернуться.

Подлесок состоял здесь, как обычно, из жимолости, таволги, красной и черной смородины, разных видов шиповника. Последние теплые дни настолько сильно способствовали таянию снега высоких гор, что воды Чарыша ежедневно прибывали. Когда же 22 июня после полудня пошел сильный дождь, то до 23 числа, пока он продолжался, река поднялась почти на фут.

Острова, которые река образует неподалеку от деревни в своем верхнем течении и которые я неоднократно посещал, имеют растительность, совершенно сходную с встречающейся на окрестных низменных берегах Чарыша, без всякого своеобразия или сходства с флорой дальних краев, как это имеет место на островах Коксуна и Чуи. Нередко те реки приносят из районов верхнего течения вырванные с корнем растения и семена, которые, попав на острова, часто приживаются.

Во время моего пребывания в Чечулихе я присматривал себе проводника, который знал бы окрестности Коргона, но не смог никого подыскать. Крестьяне д. Чечулихи поселились здесь недавно, и, когда они устраивались на жительство, им так много приходилось работать, что у них совершенно не было свободного времени ни для охоты, ни для более близкого ознакомления с окрестностями. Жители же Коргона, все, вплоть до тех хозяев, которые поселились здесь совсем недавно, были взяты под стражу, как об этом и рассказывалось выше.

23 июня дождь перестал, а за день до этого прибыл посыльный от д-ра Бунге с известием о том, что он ожидает меня в д. Уймон, и я безотлагательно отправился в путь, чтобы ему не пришлось долго ожидать меня и в связи с этим не упустить время для вторичного посещения окрестностей Чуи. Так как до возвращения моих людей из Риддерска я не смог совершить поездку в Коргон за неимением сведущего проводника, то почел за благо поехать им навстречу. Большим затруднением для меня было также отсутствие бумаги для укладывания растений. Опасаясь, чтобы с моими людьми не произошло в пути какого-нибудь несчастья, я еще четыре дня тому назад выслал навстречу им толмача, который также пока не вернулся.

Я выехал из Чечулихи в 3 часа пополудни, намереваясь в этот день добраться по крайней мере до брода через Чарыш, но по лучшей дороге, нежели та, по которой ехал сюда, с тем чтобы совершенно миновать Хаир-Кумын и только раз пересечь Чарыш, в то время как по прежней дороге мне пришлось бы дважды перебрести его на лошади и раз переплыть на лодке. Около д. Чечулихи дорога пересекает маленькую речку того же названия, а затем поднимается по направлению к боковым отрогам Талицких альп, у юго-западных склонов которых течет Чечулиха, у северо-восточных - Талица. Подъем имеет сначала умеренную крутизну - до высоты 4252 футов над уровнем моря, следовательно, приблизительно на 2000 футов выше д. Чечулихи. Северный же склон обрывается очень круто, и спускаться можно только по очень узенькой тропке, которая вьется по горному склону, по крутой скалистой стене над глубокой пропастью. Скалистые глыбы, которые выступают на несколько футов и на которые приходится карабкаться, делают эту тропу еще более опасной: здесь трудно проехать на лошади и даже пройти пешком.

Дорога, наконец, выходит на довольно широкую, протянувшуюся поперек долину, на которой Талица впадает в Чарыш. Сначала пересекают маленькую безымянную речку, затем подъезжают к Талице, в определенном месте которой есть переправа, где она имеет около 15 сажен ширины и довольно быстрое течение. Затем снова следует подъем на гору, на высоту 1200-1500 футов над уровнем Чарыша, и дорога подходит к узкому скалистому гребню, круто обрывающемуся как к северу, так и к югу, еще круче, даже местами отвесно,- к западу, где непосредственно у подножия горы протекает Чарыш. С этой горы, на которую взбираются по змееобразной тропке, сделанной извилистой, чтобы копыта лошади могли иметь больше площади для опоры, открывается следующий вид: позади - Талица, спереди и справа - Чарыш, а далее - вливающийся в него с правой стороны Хаир-Кумын.

Путь на этой высоте страшен! Дорога идет по той самой отвесной скалистой стене в 1500 футов, о подножие которой бьется бурный Чарыш; круто обрывающиеся скалы отступают на 3-4 фута от края, образуя уступ, по которому пролегает дальнейший путь. К тому же эта узенькая тропа не ровная, а бугристая из-за выступающих камней. Иногда выступают огромные глыбы, достигающие края кручи; они стоят впереди в виде лестницы, по которой приходится взбираться. В других местах тропа теснится на покатой, наклоненной в сторону обрыва площадке, и умные лошади, которые, по-видимому, сами чувствуют опасность, сначала осторожно пробуют ее копытом, прежде чем поставить ногу.

Но вид с этой страшной тропы великолепен! Кругом поднимаются высокие горы. Справа - горы за Чечулихой, слева - высокие белки, с которых стекает Хаир-Кумын, и глубоко внизу - три речки, здесь и сливающиеся. Быстрое течение их водяных струй неразличимо с такой высоты, но слепящие белые полосы обозначают движение пенящихся потоков, и шум их доносится досюда. Все растения достигали здесь такой исключительной величины, какой я не встречал в другом месте. Это явление нельзя объяснить только плодородием почвы.

Проехав 10 верст до Талицы и потом еще 12 верст, мы оказались на берегу Чарыша, возле того брода, который был уже нам знаком. Здесь мы сделали остановку в надежде, что река к утру несколько спадет, так как знали по опыту, что реки утром всегда имеют более низкий уровень, нежели вечером, поскольку ночью на белках меньше натаивает воды и, следовательно, меньше стекает.

24 июня утром мы без всяких приключений переправились через реку и продолжали свой путь до следующей остановки у Чарыша. Между тем мы встретили вернувшихся из Риддерска людей, задержавшихся из-за разных несчастных случаев. По недосмотру проводников-калмыков одна лошадь сломала ногу, другая изувечилась на той опасной болотистой дороге близ Малого Коксуна, которую я благополучно проехал с 13 лошадьми, избежав подобного несчастного случая. Все вернувшиеся люди присоединились к моему каравану. Мы направились к реке Абай, мимо известковых гор у Керлыка, в которых мы уже побывали, где был разбит наш лагерь. Вскоре к нам подошел один калмык, который попросил позволения подарить мне овцу; это понравилось мне и особенно моим людям, и мы преподнесли ему за это обычные подарки.

25 июня. В этот день рано утром мы направились по Керлыку, почти все время следуя в юго-восточном направлении, и, проехав около 15 верст, достигли седла (по-калмыцки Иричак), разделяющего бассейны рек Чарыша и Коксуна. Оно имеет абсолютную высоту 4748 футов. На этой высоте у самой дороги лежала куча хвороста, и я видел, как мои калмыки слезали со своих лошадей и подкладывали понемногу хвороста к этой куче. Такие кучи встречаются то здесь, то там, но только в определенных местах и отнюдь не на каждой горе. Я спрашивал, для чего это делается, но мне не дали удовлетворительного ответа. Говорят, они привыкли так делать, и каждый делает это, не ища разумных основании. Возможно, что это особые знаки в здешних непроходимых местах или, может быть, это имеет какое-нибудь другое объяснение.

Мы подвигались теперь то в юго-восточном, то в южном направлении, пока, наконец, не подъехали к небольшой речушке, называемой Тал, впадающей в речку Салон. Еще через пять верст мы добрались до этой речки. Следуя ее течению, мы через восемь верст достигли Сугаша - несколько ниже того места, где в него впадает Салон. Сугаш течет сюда с севера и впадает в Абай, который, в свою очередь, течет с северо-запада и вливается в Коксун. Проехав Сугаш в 12 верстах от этой речки, мы оказались у д. Абай, расположенной на левом берегу одноименной речки, впадающей в шести верстах от деревни в Коксун с юго-восточной стороны. Деревня расположена на высоте 3588 футов над уровнем моря в довольно широкой долине, образуемои Абаем с его многочисленными излучинами. Напротив деревни, справа от Коксуна, горы подступают к самому берегу, а за ними видна другая горная цепь, частично покрытая снегом. Это высокая горная цепь относится к Холзунским горам.

Когда я подъезжал к деревне, началась гроза, пошел град, и мы поспешили в селение, где и переждали несколько часов грозы. Деревня Абай возникла недавно и состоит пока еще из единственного крестьянского двора, однако в этом году здесь намереваются строиться другие хозяева. Хозяина дома не было, а хозяйка была очень занята и, конечно, не готовилась к приему гостей Но сообразно с приветливым гостеприимством, присущим местным жителям, она старательно предлагала нам все, что только было в запасе, и очень желела, что не могла угостить нас лучше. Молоко, мед и все остальное, имевшееся в домашнем деревенском хозяйстве, было нам выставлено. А когда мы собрались ехать дальше, женщина очень просила, чтобы мы согласились подождать еще полчаса, пока не будет готов пшеничный хлеб, который она для нас замесила.

В трех верстах от деревни мы переехали речку Айлюй и в 12 верстах от нее - быструю Юстут, которая впадает в Коксун в двух верстах от дороги с южной стороны. На левом берегу ее, в лиственничной роще, мы разбили свои лагерь на высоте 3429 футов над уровнем моря, проделав в этот день 54 версты.

Ехали мы в течение всего дня большею частью лугом, на котором встречались иногда отдельные лиственницы, по берегам речки росли березы и особенно много было тальника. В одних местах почва была болотистая, в других - сухая и частично солончаковая, хотя последняя встречалась редко. Сибирка гладкая, курильский чай попадались часто. Хотя Юстут и имеет быстрое течение, но у переправы он широк и, если попадешь на удачное место, не очень глубок для перехода вброд. Река образует здесь небольшой водопад, и потому двигаться нужно по лежащей поперек нее скалистой перемычке. Мой старый толмач уверял, что брод этот он мог бы найти и в темноте; он взял с собой три вьючных лошади, чтобы перевести их через реку, однако скоро сбился с пути и, если бы не калмыки, которые указывали ему направление криками и призывами, попал бы на глубокое место или же, подхваченный с другой стороны течением, был бы снесен вниз.

Гроза, которая настигла нас в Абае, перешла теперь в эту местность, сильный ливень так размыл дорогу, что мы нигде не находили сухого места для своего лагеря, что в сильный дождь бывает зачастую. все мои люди снабжены кошмами, и если бы они, поставив жерди крест-накрест, покрыли их войлоком, то имели бы вполне непромокаемую палатку вроде киргизской юрты. Однако они взяли себе за правило раскладывать кошмы на земле вокруг костра и укладываться на них спать, укрываясь шубами. Но когда пошел сильный дождь, мне пришлось заставить их соорудить себе палатку. Конечно, когда они, охотясь, неделями бродят по горам, то ничего с собой не берут, но в таком случае они обычно сооружают себе шалаш из ветвей деревьев; таких шалашей мы много встречали на своем пути.

Айлюй и Юстут стекают с горного хребта, который является продолжением Теректинских белков и переходит здесь в небольшие возвышенности с довольно крутыми вершинами. Долины обеих рек, узкие в верхнем течении, значительно расширяются по мере приближения к Коксуну.

Отправившись 26 июня от Юстута, мы проехали 10 верст частью лугом, поднимающимся над поверхностью Коксуна лишь на несколько сажен и поросшему местами лиственницей, частью же по склону горы, пока не достигли небольшой речки Хольд-Аразу. Чем ближе мы подъезжали к этой речке, тем ближе подступали друг к другу горы, а восточнее ее долина Коксуна настолько сузилась, что речной поток совершенно заполнил долину и с обеих сторон оказался замкнутым высокими крутыми, часто даже отвесными горами. Вдоль этих отвесных утесов петляла узкая, иногда всего в один фут шириной, дикая тропа, по которой мы и пробирались.

В некоторых местах, когда я сидя на лошади, опускал рукой свинцовое грузило, оно касалось водной поверхности Коксуна; возможно, что эта тропа, проторенная на высоте 100-200 футов над водой сотни лет тому назад была протоптана животными, когда они, еще не подвергаясь преследованию со стороны человека, могли беспрепятственно жить в этих пустынных местах и, отыскивая удобный брод через реку, проложили себе путь среди камней. Такие дикие дороги, похожие на тропы, нередко уводят вверх, на высочайшие и очень крутые вершины, и я нередко замечал на недоступных высотах обглоданные солонцы, на что и прежде иногда обращал внимание на высоких плоскогорьях; это свидетельствует о том, что животное в поисках подобных лакомств взбираются даже на самые крутые склоны.

В зимнее время, когда горные тропы становятся скользкими и лавины или бураны делают путь небезопасным, многие животные, обычно обитающие в горах, гибнут, срываясь вниз. Так, один калмык увидел однажды зимой у подножья склона на берегу реки высунувшиеся из-под снега рога косули, и подойдя туда по льду реки, чтобы посмотреть, он нашел в этом месте тринадцать погребенных под снегом мертвых косуль. Зимой такой склон, по-видимому, обледеневает и становится скользким, так как во время оттепели сверху постоянно бежит вода, которая потом замерзает. Если кто уж избрал себе такую тропу для спуска, то иного выхода нет, как продолжать спокойно спуск; соскакивать с лошади, чтобы идти пешком, небезопасно, потому что из-за наклона всадника во время прыжка лошадь легко может потерять равновесие и скатиться вниз. При таких обстоятельствах нужно быть очень внимательным и принять все меры предосторожности, хотя животные и сами очень боязливы и осторожны.

В Хольд-Аразу, с южной ее стороны, впадает Красноярка (по-калмыцки Баста-Кым, или, как называет ее Шангин, Бастыгин), которая находится на расстоянии 35 верст от д. Уймон. В 10 верстах дальше на восток протекает Тюгурюк, который получает свое начало на той же горе, что и Урсул. Проехав еще восемь верст, мы достигли Большого, а еще через полторы версты Малого Куркулека. Обе эти речки низвергаются с огромной силой с горы, которая на юге примыкает к Теректинскому хребту.

Между Краснояркой и Тюгурюком и до самых Куркулеков местность очень дикая. Беспорядочно нагроможденные и высоко вздымающиеся скалы, ущелья, через которые ищут дорогу в полумраке глубоких теней, пенящиеся каскады горных речек, местами открывающийся перед глазами обширный вид Коксуна с островами, покрытыми темными хвойными лесами,- все это представляется взору в разнообразном чередовании совершенно необычных ландшафтов. Между Тюгурюком и Большим Куркулеком нас настигла гроза, разразившаяся с большой силой, в этой дикой местности она казалась захватывающе интересной и страшной. Окрестные горы многократно повторяли раскаты только что прогремевшего громового удара, а в это время уже разражался следующий. К тому же справа от нас бесновался Коксун, а перед нами шумел дикий Куркулек. Молча мы ехали дальше то по крутым склонам, то по темным ущельям, лишь временами освещаемым молниями. Оставив позади оба Куркулека, мы спустились в обширную долину, несколько возвышающуюся над уровнем Коксуна, который здесь течет более спокойно, чем в верхней части, хотя и довольно быстро, образуя на этом месте острова. В четырех верстах отсюда Коксун сливается с Катунью (называемой также Уймоном) и получает наименование Катунь. После слияния река становится заметно шире, и ее долина достигает в этом месте 8 верст в ширину и 20 верст в длину.

Следуя вниз по течению реки, я имел удовольствие встретиться со своим коллегой г-ном д-ром Бунге, который, возвращаясь с Чуи, спешил мне навстречу, предполагая, что я уже прибыл. Встреча нам была необходима отчасти для того, чтобы обсудить произведенные наблюдения, а отчасти для того, чтобы договориться о плане проведения второй половины лета; кроме того, мне хотелось навести кое-какие справки.

Особенно я хотел посетить местность близ Каракола, где, по свидетельству Шангина, должен расти черногрив и зазубристая ива, но никто ничего до сих пор не знал о местоположении этой речки так же, как и о других упомянутых Шангиным речках - Аргуте и Котогорке, воды которых, по его словам, бело-молочного цвета, почему он и высказывает предположение, что они вытекают из меловых гор. Местные жители - очень хорошие охотники, прекрасно знающие местность, и поэтому я надеялся, что получу у них точные сведения - преимущество, которым Шангин не мог воспользоваться, так как в его время этой деревни еще не существовало.

Семью верстами ниже слияния Коксуна с Катунью, на правом берегу, на высоте 3144 футов над уровнем моря, стоит д. Уимон. Чтобы доехать до этой деревни, нужно было пересечь Катунь. Нас ожидали лодки, устланные белыми войлоками и управляемые хорошо одетыми людьми, из которых особенное внимание привлекал своим статным видом человек в длинном халате из полушелковой китайской материи. Багаж был погружен на лодки, коням же самим предстояло переплыть реку, которая здесь хотя глубокая и широкая, но не такая бурная, как в верхнем течении. Привычные к этому, люди разделись донага и благополучно переплыли верхом на ту сторону.

Деревня Уймон, основанная 25 лет тому назад, насчитывает 14 крестьянских изб и находится в долине, окруженной полукругом гор около трех верст в диаметре. Южнее этих гор, на заднем плане, видны белки. Пшеницу адесь уже не сеют, да и рожь не каждый год дает хорошие урожаи. Год тому назад (в 1825 г) она пострадала от заморозков. Не занимаются здесь больше и пчеловодством. Однако, несмотря на это, крестьяне живут в очень большом достатке, держат помногу скота, да и охота приносит им богатую добычу, особенно дичи для пропитания и пушного зверя для мехов. Но главный доход даст им охота на маралов, которая происходит ранней весной, пока рога у маралов еще одеты мочкой и имеют мягкие верхушки. На воздухе рога затвердевают, и охотники продают их китайцам, которые платят большие деньги - от 50 до 100 руб. за целые рога.

Крестьяне, жители этой деревни, мне очень понравились. В их характере есть что-то открытое, честное, уважительное, они были очень приветливы и прилагали все усилия к тому, чтобы мне у них понравилось. Если они считали, что мне какая-то вещь может быть нужна, то доставляли мне ее и обычно не хотели за нее брать. Один мальчик принес тетерку, которую он поймал, и продал ее мне за небольшую плату. Когда об этом узнали крестьяне, они рассердились на мальчика и очень извинялись передо мной за то, что мне пришлось купить съестное. Когда я выразил интерес к редким животным этих мест, крестьяне постарались отыскать что-нибудь важное для меня и принести.

Один житель деревни принес пару больших рогов горного козла, расстояние между остриями которых равно 2 футам 4,66 дюйма, а длина их, если мерить по кривизне, составляет 3 фута 9 дюймов. Каждый рог имеет 18 наростов, и основание его составляет в обхвате 9,5 дюйма. Владелец рогов продал их мне за 4 руб. Это рассердило других крестьян, которые все, что приносили мне, отдавали даром, в подарок. Сельский старшина дал мне шкуру старого горного козла, голова и ноги которого были отрезаны, но шкура благодаря ее абсолютно белому цвету была превосходна. Рога этого животного были, по-видимому, еще на одну пядь длиннее и менее согнуты, чем описанные выше, но, к сожалению, они были распилены и употреблены или на рукоятки ножей, или на стремена. Мне подарили также рога и поменьше. В прежние времена горные козлы встречались здесь очень часто; теперь они водятся только на Аргуте. Здесь много кабарог и росомах. Дикие овцы (аргали), которых раньше тоже было много, теперь здесь уже не встречаются: они избегают мест, где селится человек (Я попросил застрелить мне зимой некоторых животных за определенную илату и привезти в Барнаул. Крестьяне не только обещали мне это, но и сдержали с»ое слово, доставив мне втечение прошлой зимы немало горных козлов кабарог и росомах, чучела которых находятся теперь в Дерпте в зоологическом кабинете. Прим. автора).

Узнав о моем желании изучить здешнюю местность, сельский старшина вызвал из деревень наиболее сильных и опытных охотников и из соседних аилов - несколько калмыков, занимающихся в этих краях охотой; каждый из них хорошо знал хотя бы один из доступных районов. При уточнении выяснилось, что никто ничего не знает о реке, именуемой Котогорка, под которой, вероятно Шангин подразумевал Кучурлу, имеющую такую же молочно-белую воду, как Аккем и Аргут. В отношении последней было, однако, установлено, что ее вода окрашена в белый цвет только благодаря притоку. Кроме того, все люди единогласно утверждали, что вода Катуни (Уймона) также белая еще до соединения с Коксуном. Затем нам рассказали, что истоки Катуни, Кучурлы и Береля, последний из которых впадает в Бухтарму, находятся на одной и той же горе, отделяющейся к западу от остальной части альпийской цепи Холзун ущельем и значительно возвышающейся над довольно высоко расположенной местностью, так что верхняя половина ее покрыта вечными снегами.

Расстояние до истоков Катуни по самой короткой дороге считают в 120 верст. Там, говорят, из-под снега вытекают два источника, несущие светлую воду. Один из них впадает в озеро, находящееся у подножия горы, вода его молочно-белого цвета и густая (ее сравнивали со сливками или брагой); она клокочет и пузырится. Другой ручей, вытекающий из светлого источника, сливается с молочно-белым ручьем, который, в свою очередь, вытекает из озера; после слияния он также кажется окрашенным в белый цвет. Эти сведения со всеми подробностями сообщали мне многие люди и совершенно одинаково во всех деталях; когда же я выразил желание посетить ту местность и поинтересовался насчет проводника, меня стали отговаривать от этого путешествия, так как оно сопряжено с очень большими опасностями: там простираются обширные глубокие болота с обломками скал в них и в пути можно потерять лошадей. Но от Фыкалки, расположенной между Холзунскими горами и Бухтармой, туда идет менее опасная тропа. Зная, что северные, более пологие склоны этих гор болотисты, а южные, крутые,- сухие, что обычно для местных горных цепей, я уже не мог сомневаться в достоверности того, что мне говорили и отложил осуществление своего плана до поездки в Фыкалку.

В тот день, когда я подъехал к Уймону, сильная гроза, сопровождавшая нас весь день, все еще продолжалась, а во время моей переправы через Катунь поднялась сильная буря. Часть моих людей с вьюками должна была ждать несколько часов, пока не появилась, наконец, возможность переправиться самим и не смогли переплыть реку лошади. С этого дня двое суток непрерывно шел дождь. Когда же 29 июня небо прояснилось, мы сразу выехали из Уймона. Д-ру Бунге пришлось вернуться на Чую, и, так как мне нужно было выслать ему кое-что из Риддерска, я решил взять с собой одного из его людей, возвращения которого он должен был ожидать близ Кана, а пока, до деревни Алай, мы ехали вместе. Наша переправа через Катунь опять была многочасовой, так как нас теперь насчитывалось в общей сложности 16 человек да еще 29 лошадей. К нашему каравану присоединилось немало жителей Уймона, которые или помогали нам на переправе, или провожали нас. Короче говоря, на левом берегу Катуни наблюдалось такое оживление, что подобное ему не часто бывает здесь, в этой отдаленной деревне. Немцы, русские, сибиряки и калмыки - все наперебой разговаривали и кричали. Наши вьючные лошади имели теперь странный вид: на них были водружены большие рога горных козлов, и теперь ни одна вьючная лошадь не подходила к другой, пугаясь, когда такая рогатая лошадь к ней приближалась.

Мы совсем недалеко отошли от переправы, как вновь началась гроза, тем не менее находились в пути до самого вечера. Дождь продолжался и тогда, когда мы разбили свой лагерь. Я надеялся, что погода установится, но дождь продолжался всю ночь, шел до следующего полудня, поэтому больше ждать я уже не мог и 30 июня пополудни дал распоряжение ехать дальше, с тем чтобы в этот же день добраться до д. Абай, отстоящей от места нашей стоянки примерно на 25 верст. Из-за дождей сильно разлились многочисленные маленькие без-имянные речушки. В обычное время маловодные или совсем безводные, все они теперь превратились в большие и многоводные потоки. Поздно вечером мы добрались до д. Абай.

1 июля. Взяв нужное мне количество лошадей,- а теперь мне понадобилось их уже 19,- я отправился из Абая в Риддерск. Захватил с собой и коллекции Бунге, чтобы возвращаясь в осеннее время, он имел меньше багажа. Сначала я отправился тем же путем, которым прежде прибыл из Чечулихи, но вскоре свернул и поехал в юго-западном направлении. Утром погода опять была ненастная и облачная, хотя дождь не шел. Проделав 10 верст, мы подъехали к реке Саусар с очень болотистыми берегами. Она берет начало на южных склонах той самой горной цепи, с северных склонов которой стекает и Абай, и восьми верстами выше устья Абая впадает в Коксун. Долины обеих речек отделены друг от друга горным хребтом; ниже они стекают в одну долину, отделенную тоже горным хребтом, который тянется с северо-запада на юго-восток, от долины Коксуна. Перейдя эти невысокие горы, мы снова достигли берегов Коксуна.

Скалистые горы подступают к самому берегу, и дорогой служит узкая полоска ровной почвы, образовавшая дно долины, между рекой и скалами. На этой низменности, как и вообще всюду во влажных долинах, много сибирки гладкой и курильского чая; в изобилии здесь растут также разные виды ив и березовый ерник. Проехав по этой низменности берегом Коксуна три версты, мы вскоре оказались у брода; здесь река довольно широкая, но менее быстрая, чем в нижнем течении. Я уже было намеревался перебрести или переплыть реку на лошади,- хотя вода здесь лошадям выше крестца, в чем мы убедились, когда один из моих людей проворно сел на лошадь, чтобы узнать глубину реки,- но калмыки знали, что где-то должна быть спрятана лодка, которую специально держат охотники и которая теперь могла бы и нам сослужить службу. Эта лодка могла быть в крайне жалком состоянии, но мне все-таки очень хотелось ее найти.

В полуверсте ниже коксунской переправы в Коксун с юго-западной стороны впадает Карагай. Эта маленькая речка с болотистыми берегами; течет она в долине, ширина которой примерно полверсты и нигде не превышает версту. Долина и склоны гор, обращенные к северо-западу, лишены леса, тогда как юго-восточные склоны покрыты лиственничными и еловыми лесами.

На Карагае я встретил множество калмыцких юрт. Здесь мне следовало заменить взятых в Абае калмыков (вместе с их лошадьми) другими, которые мне были нужны сопровождать груз до Риддерска, так как это были последние юрты на моем пути. Мне требовалось 8 лошадей и 5 человек, и я очень боялся, то из-за этого придется надолго задержаться. Однако демич быстро собрал все требуемое и сверх того в знак гостеприимства дал шкуру сибирской косули, не очень мне нужную, потому что ее сняли так, что нельзя было взять для нашего зоологического музея. Но я не мог отказаться от этого дара. Демич извинялся, что не смог преподнести мне лучшего подарка, и очень благодарил за то, что мои люди не причинили ни ему, ни другим калмыкам никакой обиды.

Во избежание раздора с калмыками я раз и навсегда запретил своим людям заходить без разрешения в калмыцкие юрты и заниматься меновой торговлей без моего разрешения. Молодой хозяйке юрты, которую за ее цветущий вид можно было бы даже назвать красавицей, я сделал подарок из ужовок-каури, швейных игл, наперстков и т. п. и отправился дальше, удовлетворенный добродушием калмыков, да и они остались довольны мною, хотя мне и пришлось доставить им некоторое беспокойство. Впрочем, когда некоторые русские из низших классов при встрече с калмыками злоупотребляют их добродушием, то начальство, следя за тем, чтобы не подавать калмыкам никакого повода к недовольству, принимает во внимание жалобы и старается устранить причины, вызывающие их.

Недостаток пищи и нужда, в которую многие впадают и которая может быть вызвана здесь или неудачной охотой, или какими-нибудь другими причинами, наносит ущерб стадам. Однако если калмыки по своему добродушию и могут подарить овцу или что-нибудь другое человеку, у которого нет денег или продуктов на обмен, это не значит, что если их кто-нибудь обкрадет или обидит, они будут молчать.

Был такой случай. Некто, хотя и не принадлежащий к числу людей из моей экспедиции, но тем не менее на короткое время примкнувший к нам, украл козу (с того места, где мы раскинули свой лагерь) из калмыцкого стада, заявив, что получил ее в подарок. Когда, спустя некоторое время, мы снова прибыли на то же место, калмык предъявил мне свои претензии и просил наказать того человека. Я не знал об этом случае, и, так как тот человек находился среди нас, предложил заплатить за козу по оценке хозяина. Калмык, однако, наотрез отказался от денег, несколько раз повторив, что ему никакого вознаграждения от меня не нужно, поскольку я в данном случае не виноват, но попросил выдать ему бумагу, с помощью которой виновному можно было бы исхлопотать наказание. Когда я дал ему такую бумагу, он успокоился. Как я узнал впоследствии, он не предъявил взятую у меня бумагу для наказания того человека, и она лежала у него, вероятно, в качестве доказательства его правоты.

Следуя течением Карагая до его истока, мы прошли 25 верст и, все время поднимаясь, добрались до вершины, на восточной стороне которой и находится исток Карагая, а с западного склона стекает Абай. Там, где мы перевалили через седло, абсолютная высота подъема была равна 4916 футам. На юге вершина смыкается с Холзуном, который хорошо был виден отсюда. Северные склоны его были большей частью покрыты снегом, местами снег лежал и на Тургусунских альпах, к юго-западу от нас, и на Коксунских альпах, на западе. На этом седле находится одно из тех труднопроходимых альпийских болот, которых нам пришлось сегодня преодолеть немало. В Карагай впадает масса притоков, большею частью безымянных и незначительных. Один из них называется калмыками Кара-Су, впрочем, такое наименование носят многие притоки (Это слово - татарского происхождения и в переводе означает «черная вода», однако калмыки именуют так каждую небольшую речушку, не получившую другого названия. - Прим. автора).

С гребня этой горы взору открывается несколько покатая к северо-западу и к западу очень болотистая равнина, окруженная высокими горами. Эта болотистая равнина тянется всего две версты, но переезд через нее связан с бесконечными трудностями. Наконец мы подъехали к маленькой речке, которая пробирается с юга к Абаю. Начиная отсюда местность понижается, и мы въехали в бор, состоящий главным образом из ельника и кедрача. В этом бору водится очень много медведей, и мы часто натыкались на места, где они лежали и которые совсем недавно оставили, так что эти места были совсем еще теплыми. Но мы не встретили ни одного медведя, так как они, особенно при приближении большого количества людей, тотчас же пускаются в бегство.

Проехав еще три версты до р. Абай, мы разбили лагерь приблизительно в двух верстах от ее истока, на абсолютной высоте 4646 футов. Местоположение лагеря было не из приятных, ибо местность была болотистая, но я должен был торопиться в Риддерск, чтобы предоставлении всего нужного д-ру Бунге дабы ему не пришлось долго ждать. Идти же дальше было невозможно, потому что люди и животные были утомлены трудностями дневного перехода.

В окрестностях лагеря сегодня, видимо, шел сильный дождь вся трава и лежащие кругом деревья были пропитаны влагой. Мы целый день пробирались через глубокое болото и совсем вымокли на дожде, который пошел после полудня, наши вьюки тоже промокли, не могли мы найти и сухого места для ночлега. Поэтому мои люди, хотя и не выражали громко своего недовольства, были задумчивы и угрюмы, но я не мог осуждать их за это ведь при таких трудностях они не имели других высших, интересов, и их ничто не приводило в то состояние духа, в каком только и воспринимаются легко подобные тяготы. Вышел и запас водки, которая всегда придавала им в подобных случаях бодрость, и они казались сегодня до такой степени изнуренными и унылыми, что не в состоянии были даже собрать дров для костра, хотя стало так холодно, что ночью можно было ожидать заморозков. Чтобы воодушевить людей, я сам собрал немного дров, но они были сырье и не загорались, отсырели даже все труты. И только когда трут подожгли вместе с порохом, после долгих трудов удалось, наконец, добыть огонь, вокруг которого все мы с нетерпением сгрудились, чтобы обсушиться. Так как в моей палатке было ощутимо холодно я велел положить на землю груду тлеющих углей, но, конечно тлели они лишь в первой половине ночи тепло вместе с чадом улетучивалось в щели палатки.

2 июля. Ночью выпал иней, чего мы ожидали еще накануне вечером. Мы отправились рано, оставив в стороне Абай, который делает здесь большую излучину к югу, но пройдя две версты, снова подошли, где он стал крупнее благодаря многочисленным притокам и вырос в довольно широкую реку с очень быстрым течением. Отсюда он течет прямо на север. Проехав пять верст к западу от этой речки, мы достигли Малого Коксуна, который здесь весьма невелик. На его берегах я нашел несколько растений, встречающихся в этом месте довольно редко, например мытник печальный. Малый Коксун течет здесь приблизительно в южном направлении, дальше он поворачивает к северу и соединяется с Большим Коксуном. Но перед этим он пересекает озеро, находящееся примерно в полутора верстах севернее нашей дороги и имеющее, по словам моих людей, 100 сажен в ширину и 200 сажен в длину.

Влево от нас, с южной стороны, лежали Тургусунские белки, а к юго-западу - горы, с которых стекает Черная Уба. Отсюда мы начали подъем на горный хребет, поднимающийся довольно полого, спуск на другой стороне также был пологий, затем мы подъехали к Черной Убе, после чего прошли еще 12 верст, считая от Южного Абая.

Дальше опять шел постепенный подъем и такой же спуск, к Белой Убе мы спускались на протяжении 12 верст по страшнейшей болотистой местности. Мы очень боялись, что с нашими уставшими животными может случиться несчастье. Дорога шла густым лесом, древесные корни то высоко торчали из земли, то скрывались в кашеобразной болотистой жиже, а площадь между ними покрывала каменная сыпь. Такие места были зачастую настолько глубоки, что лошади увязали по брюхо, причем случалось это совершенно неожиданно, так что всадникам приходилось быть очень внимательными, чтобы не упасть с лошади. Особенно туго приходилось последним в караване лошадям, они шли по взрытому болоту погружались еще глубже. Один из наших людей перелетел через голову своей лошади, так как она вдруг сразу очень глубоко погрузилась и попыталась с силой выкарабкаться; я также сильно поранился в этот день, и это меня долго беспокоило.

На юге находятся белки Черной Убы, на юго-востоке - Тургусунские горы, на юго-юго-западе - горы Белой Убы, которые, впрочем, смыкаются с теми белками, с которых стекает Черная Уба. Шесть верст мы ехали по правому берегу Белой Убы; путь этот очень небезопасен, пролегает он по очень крутым горным склонам. Но какой здесь чудесный ландшафт! С южной стороны на заднем плане - белки, перед ними много параллельных, террасовидных, поднимающихся один за другим рядов более низких гор, почти до самой вершины украшенных богатыми лесами из лиственницы, пихты и ели; около нас, на глубине от 300 до 400 футов,- пенящаяся Уба, которая в своем скалистом русле образует непрерывную цепь водопадов. Вместе с неистовым ревом реки всюду слышится шум многочисленных ключей, которыми необычайно богата эта долина и которые приходится проклинать, так как они сильно портят дорогу, что приводит почти в отчаяние проезжающих.

Обычно лишь пологие склоны болотисты, а горы с крутыми склонами, наоборот, сухие, но эти крутые горные склоны вдоль Белой Убы составляют исключение. Образующиеся здесь тысячи ключей делают почву настолько болотистой, что лошадь легко может поскользнуться и каждый неверный шаг ее может стать гибельным из-за большой крутизны горного склона. Впрочем, вся эта местность очень богата растительностью.

Перeправясь через Белую Убу, мы проехали еще около четырех верст в западо-юго-западном направлении и затем сделали остановку, хотя было еще не очень поздно: лошади из-за сегодняшней дороги были настолько утомлены, что мы не в состоянии были двинуться дальше. Вся местность от Абая и между Черной и Белой Убой состоит исключительно из болот, из которых одни более, другие менее труднопроходимы. По труднопроходимому болоту мы проделали сегодня путь в 25 верст.

3 июля. В этот день рано доехали до места нашей прежней стоянки у Белой Убы, где ночевали еще на пути из Риддерска, и, следуя по знакомой дороге, к вечеру были в Риддерске.