Глава четвертая. ПРЕБЫВАНИЕ В УЙМОНЕ. ВТОРАЯ ПОЕЗДКА НА ЧУЮ И К ТЕЛЕЦКОМУ ОЗЕРУ. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЗМЕИНОГОРСК

По прибытии в д. Уймон я привел в порядок свои коллекции, послав с ними одного из моих людей на Риддерский рудник, где, как я предполагал, в это время находился статский советник Ледебур, и ожидал затем его прибытия согласно нашей договоренности. Тем временем я совершил несколько небольших экскурсий по окрестностям, главным образом по предгорьям Холзуна, а на ближайшие вершины его собирался подняться позже. Однако этому помешала моя болезнь, мучившая уже несколько дней после прибытия, главной причиной которой было, возможно, беспрерывное напряжение первого путешествия. Страх, пережитый мной на узкой тропе у края пропасти, когда упала моя лошадь, и купание в холодной Теректе вкупе с переменой питания вызвали недуг. Болезнь продолжалась вплоть до прибытия, 26 июня, статского советника Ледебура и так ослабила меня, что я лишь с трудом мог передвигаться по своей комнатке. Мое положение стало тем плачевнее, что я был совершенно беспомощным, ибо тех немногих лекарств, какие у меня были, оказалось недостаточно. Желчный характер болезни сделал меня угрюмым и унылым.

Но совсем иначе подействовало на меня известие возвратившегося утром 26 июня из Риддерска моего посланца, что статский советник Ледебур всего в нескольких верстах отсюда и скоро прибудет. Несмотря на слабость, я велел тотчас же оседлать мне лошадь. Меня тошнило и рвало все время, пока я в лодке плыл через реку. Это была моя удача, так как свидетельствовало о начале выздоровления. Но еще более ослабленный этим, я все-таки сел на лошадь и отправился в сопровождении упомянутого посланца вверх по той дороге, по которой должен был прибыть статский советник Ледебур. Проехав еще шесть верст, я вынужден был отдохнуть. В это время началась сильная гроза, надвигавшаяся с разных сторон, главным образом с Холзуна, над самыми нашими головами раздалось несколько ударов, и одним из них разбило росшее неподалеку дерево. Затем гроза направилась к Теректинским альпам, которые вскоре исчезли с наших глаз, а страшные удары и раскаты грома еще усилило многократное эхо Кто знает только грозы равнин, тому нелегко представить мощь и великолепие этой стихии в горах Наконец дождь перестал, короткий отдых заметно подкрепил меня, мы сели на лошадей и двинулись дальше. Мы проделали около четырех верст, когда мой спутник, указывая на холм, с которого спускалась дорога, сказал «Вон они едут». Когда я, еще никого не узнавая, увидел спускающийся караван, я едва смог удержаться на лошади, погоняя во весь дух, чтобы поскорее встретить едущих. Радость встречи и общение, которого я долго был лишен, во время двухдневного пребывания статского советника Ледебура в Уймоне, совершенно меня излечили.

Во время болезни я часто посылал своих людей в разные места для сбора растений. Однако или по причине их невежества, или же местность была небогата примечательными растениями, но особого внимания заслуживало лишь немногое из того, что они приносили. Тогда же меня часто навещали жители деревни, которых я расспрашивал об их образе жизни и занятиях. Хлебопашество у них отнюдь не процветает, и им едва хватает урожая для собственных нужд, зато у них очень сильно развито скотоводство и они владеют большими стадами, особенно лошадей и рогатого скота. Содержание скота весьма облегчается тем, что запасается очень немного сена для прокорма того скота, который нужен дома зимой. Прочему скоту всю зиму приходится добывать корм из-под снега. В этом крестьяне следуют примеру своих соседей-калмыков, которые кочуют неподалеку от русских селений: те тоже заготавливают сено, но в таком мизерном количестве, что об этом не стоит и говорить, обычно они развешивают его в лесу на деревьях, ибо им не нужно бояться, что к их добру прикоснется чужак.

Очень немногие уймонские крестьяне занимаются пчеловодством, причем неудачно, так как большинство пчелиных семей не выдерживают суровой зимы, да, по-видимому, пчелы и не находят должного количества пиши, чтобы собрать запас меда. Но роятся они часто. Это тем более удивительно, что пчелам здесь приходится нелегко, в то время как совсем недалеко отсюда, а именно в окрестностях Чарыша вплоть до Кана, в лесах встречается большое количество роев одичавших пчел, поиски которых являются весьма доходным промыслом, чем преимущественно и занимаются казаки близлежащих форпостов. Но главное занятие жителей Уимона - охота, особенно зимой. Горы богаты всевозможной дичью. Олени, лоси, косули, росомахи, соболи, медведи, дикие кошки, рыси, лисы, волки водятся невдалеке от деревни. Горные же козлы пугливы и появляются лишь в совершенно необитаемых местах, на почти неприступных скалах. Они ушли отсюда, и охотники, переходя зимой по льду Катуни, стреляют их в горах Аргута. Здесь должен быть и так называемый красный волк. Здесь, но чаще в горах на Чуе встречается также кабарга - крайне пугливое и быстроногое животное, которую ловят обычно капканами, а мех ее, как и мех косули, калмыки используют для шитья дох. Добытые мускусные железы они продают торгующим казакам за ничтожную цену, а те берут за них в Бийске по 4-5 руб. Аргали-архаров, или диких овец, в этих горах нет, и хотя я на альпах близ Чуи нередко находил черепа этого животного, местные калмыки говорят, что они его там никогда не видели. Этому противоречит свидетельство одного уймонского жителя, охотившегося в тех местах. Он видел небольшие стада этих животных и даже наблюдал жестокую схватку самцов. Почти совершенно непроходимые горы в окрестностях Чулышмана служат прибежищем множеству этих диких овец, которые крайне пугливы и избегают тех мест, где селятся люди.

Охотничьи трофеи составляют шкуры убитых животных, но и мясо редко употребляемое сразу, вялится в огромном количестве и сберегается на черный день. Особенно ревностно охотятся на оленей-самцов; их рога - вот что приносит главный доход. Когда рога еще молодые и мягкие и покрыты пушком, их очень осторожно сушат, а затем продают поштучно монголам, которые платят за них крупные суммы и отправляют в Китай, где они очень высоко ценятся как лечебное (стимулирующее) средство.

Ко мне в комнату заходило много любознательных детишек, чтобы посмотреть на мои вещи, казавшиеся им волшебными предметами. Особенно привлекали их внимание коробочки для насекомых, и скоро некоторые пришли с жуками, которых они собрали, думая оказать мне услугу, к чему я их еще более поощрял маленькими подарками. Два мальчика принесли мне живого суслика, которого они поймали на лугу, налив воды в нору, куда он ускользнул, и этим заставив его вылезти. Таким способом калмыки ловят этих животных во множестве и за смехотворно низкую цену продают их шкурки, представляющие собой излюбленный мех у русских.

В этом только и состояло мое времяпрепровождение в период болезни, так как предпринять что-либо серьезное, даже написать письмо, я был не в состоянии.

Быстро промелькнули два дня пребывания в Уймоне статского советника Ледебура, откуда мы отправились вместе утром 29 июня. Боясь возвращения через Теректннские альпы, я предложил хотя и более длинный, но более спокойный путь вверх по течению Коксуна и Абая и вниз по течению Керчыка и Чарыша до Кана, учитывая при этом то преимущество, что я некоторое время проведу в обществе статского советника Ледебура, ибо до Абая (которого мы достигли 30 июня) нам предстояло ехать вместе.

Утром 1 июля я немного проводил статского советника Ледебура за д. Абай и простился с ним в надежде, что по истечении двух с половиной месяцев, после пережитых трудностей как интересного, так и мучительного путешествия, снова с ним встретиться. Затем я вернулся и начал спешно доставать лошадей для дальнейшего пути. На этот раз мой караван был меньше, чем при отъезде из Чечулихи. Одного из своих людей я отправил в Риддерск сделать запасы, их мне предстояло ожидать у Кана. Наш небольшой багаж был разложен на три вьючные лошади, для которых при хорошей дороге нужен был только один коногон-калмык. Четыре лошади требовались еще мне, двум моим людям и толмачу - жителю Уймона и русскому калмыку (т.е. его отец был крещенный калмык, а мать - русская). Мы направились вверх по Абаю, по несколько покатой равнине, в одном месте болотистой, справа открывался вид на Урсульские альпы, слева - на Коксунские. Здесь мы переехали речушку Такду, приток Абая, а выше по течению - подобную же, хотя и побольше - Суяш. Далее мы поднимались немного быстрее и достигли самой нижней части хребта, связывающего Урсульскую и Западную альпийские цепи, а затем пересекли небольшую долину, поднялись еще немного на возвышенность, где находятся исток Керлыка (не смешивать с Керлыком, впадающим в Тоботой, напротив Урсула). Следуя правым берегом этой реки, мы спустились в долину, окруженную сланцевыми горами, покрытыми невысокими розовыми цветами душистого чебреца. Оставив затем Керлык, мы въехали между этими горами в долину, по которой бежала речка Уляита, приток Керлыка, похожая на Кан. Все реки этой местности, образующей высокогорную долину, например, Керлык, Уляита, Кан и Ябаган, имеют одинаковый вид их окружают невысокие, округлые, безлесные сланцевые горы, а меж ними обширные площади покрыты низенькой травой. Вся местность носит своеобразный характер покоя, cильно отличаясь от диких высокогорных окрестностей.

Перебравшись через Уляиту, мы снова оказались у Керлыка - правого притока Чарыша, и следовали вниз по его течению вплоть до устья. Зимой здесь земля, видимо, свободна от снега, ибо постоянный ветер не дает ему залеживаться. Жители Уймона ездят зимой в Змеиногорск на санях чаще всего по льду реки, повторяя на них бесчисленные извивы Керлыка, и так добираются до Чарыша. После того, как мы проехали некоторое расстояние берегом Чарыша, наступивший вечер вынудил нас сделать остановку возле нескольких юрт, прежде чем мы достигли устья Ябагана.

На следующий день мы двинулись дальше болотистым берегом Чарыша, затем через Ябаган и его берегом вниз по течению. При этом дважды мы были вынуждены ехать даже по руслу реки, потому что местами не очень высокие берега круто обрывались в реку. Основная дорога здесь идет между горами; после болотистой равнины начался подъем куда и направились наши вьючные лошади, а мы, собирая растения, настолько задержались, что они далеко ушли вперед, и, когда мы вышли к Кану, они давно уже ждали нас. Здесь мне пришлось поставить палатку на длительное время, пока не были доставлены припасы.

Я сразу же поехал к юрте своего старого знакомого, демича Барана, и увидел перед ней натянутый на четыре шеста войлок, под которым укрывшись от солнца, сидело и пировало несколько калмыков. Когда я приблизился, Баран вскочил мне навстречу, поприветствовав меня, проявляя большую радость, потом снял с лошади и представил своему гостю зайсану Найчанаку, своему шурину, пожилому, но очень статному мужчине, который пригласил меня сесть рядом с собой под навесом. Баран через толмача, которого тут же позвал, с большим участием расспрашивал о моих приключениях и многое же хотел рассказать. Меня угостили свежеизготовленной аракой, для чего принесли из юрты чистую чашку. Через некоторое время мне сказали, что я могу обождать их в своей палатке, в которой чай, конечно, уже готов, и тем дали мне ясно понять, что моя водка доставит им большое удовольствие. Скоро они стали веселыми а затем и навязчивыми. Они жаловались мне на живущего по соседству шуленгу, который подчинен зайсану Кучургешу, велели его позвать и просили моего позволения его высечь. Когда я им объяснил, что это не мое дело, и отказался выполнить их просьбу, они присудили этого калмыка к тому, чтобы он во время моего пребывания здесь ежедневно предоставлял мне трех лошадей, а к моему отъезду приготовил еще пять лошадей.

Найманак, юрты которого располагались выше по Кану, просил меня посетить его, а так как я и без того хотел съездить в те места, то пообещал ему это.

На следующее утро густой туман скрыл от наших глаз даже ближние юрты, помешав нам отправиться на экскурсию по окрестностям, раньше, чем соберутся калмыки, а среди них несколько больных, намеревавшихся, как я слышал еще накануне просить меня о помощи. Я быстро принял их и отправился в окрестные горы и на болотистую равнину, где мою коллекцию умножило несколько прелестных растений.

Вечером я помылся в бане, построенной Бараном на берегу Чарыша для проезжающих русских, в которой чуть не задохнулся от дыма. Вдали была слышна приближающаяся гроза. Она заставила меня поспешить к палатке, но с одного из самых высоких окрестных холмов я полюбовался красивым видом широкой долины Кана. Вершины гор алели в последних лучах заходящего солнца, а на западе над золотой полоской горизонта висела плотная грозовая туча вздрагивающая от частых молнии.

Лишь только я дошел до палатки, как хлынул дождь, который поливал до утра следующего дня. Несмотря на это, я выполнил обещание данное мною зайсану Найманаку. Калмыки определили расстояние до его юрты в пять верст («баш чагрим», т.е., по их словам, «на хорошем коне»). Расстояние калмыки определяют по времени, если же хотят применить русскую меру, то приводят при этом в высшей степени своеобразный расчет «На хорошем коне, - сказал мне однажды старый калмык, которого я спрашивал о расстоянии до одного места,- только 15 верст, а на плохом, пожалуй, больше 25». Мы ожидали поэтому, что путь окажется длиннее, но, когда проехали явно более десяти верст частью по долине, частью по граничащим с нею горам, возле юрт, во множестве стоявших у Кана, нам указывали не раз все выше по течению. «Там в долине,- сказал нам калмык на ломаном русском языке, когда мы остановились у одной излучины Кана, стекающего с гор в юго-восточном направлении, а затем текущего прямо с востока на запад,- там в долине, где светит черное солнце (тень от тучи покрыла это место), юрта Найманака». Наконец мы добрались до шести юрт, среди которых была и та, где жил зайсан; он вышел и провел нас внутрь. Нас хорошо угостили, а в это время мало-помалу собралось несколько больных, которые готовились к моему приезду; один из них особенно привлек мое внимание. Он прискакал на одной ноге, так как костылей калмыки не знают: все ездят верхом, а пешком только входят в юрту и выходят из нее. Он страдал от ножных язв, должно быть, скорбутовых и, как мне бросилось в глаза, все они были как раз прямо на подошве. Довольно поздно вечером мы вернулись в свою палатку в сопровождении калмыка, который отвез прописанные больным лекарства, оставив мне в подарок лисий мех.

Утром 5 июля ко мне зашел Баран и попросил моего позволения отлучиться на сегодняшний день, так как его нарочным вызывал к себе зайсан Митрей. Он считал невежливым уехать без моего согласия, так как считал меня своим гостем.

В этот день я занялся обследованием окрестных болот. За рядом холмов, что выстроились на правом берегу Кана, протянулось небольшое озеро примерно в 100 сажен длины и вдвое меньшей ширины, привлекшее мое особенное внимание померанцевой окраской покрытия воды. С трудом, рискуя увязнуть, мы пробрались по вязкому, очень болотистому берегу к воде и извлекли своими кнутовищами несколько растений из этого покрытия. Оно было образовано из осоки желтого цвета, среди которой росла хара (род водоросли. - прим, перев.), и красные плоды ее придавали всему апельсинно-желтый вид. Вода имела крайне неприятный запах, так что я не решился попробовать ее на вкус. В камышах этого озера и у его берегов было множество журавлей и уже упоминавшийся вид утки с красивым ярко-желтым оперением. Вокруг этого зловонного озера (поблизости другой воды не было) стояло шесть юрт. Что делало это место столь заманчивым, чтобы здесь поселиться, хотя бы и на короткое время, я не знаю, разве что скот особенно любит такую воду, так как она содержит примесь соли; стада паслись где-то поблизости: всюду на болотистом берегу виднелись следы копыт. Сами калмыки мало пользуются водой, и, кроме как на чай, она им не нужна, ибо пьют они только молоко, не умываются, не моют посуду и тем более не стирают одежду.

Лишь немногие интересные водяные и болотные растения вознаградили за эту трудную экскурсию, в которой мы сильно промокли. Баран, как и мы. вернулся только к вечеру и рассказал, что они с Митреем судили одного калмыка за совращение девочки и приговорили его к жестокому бичеванию. К ночи разразилась сильная гроза с бурей, и дождь непрерывно лил почти до полудня следующего дня, причем очень похолодало. Поэтому в экскурсии на другой берег Чарыша мы насквозь промокли, не вознагражденные за это ничем особенно интересным.

Утром 7 июля, использовав как предлог просьбу подлечить его слепую мать, меня посетил племянник зайсана Митрея в сопровождении нескольких других калмыков, от которых он отличался шелковой одеждой. Но его визит был вызван скорее моей водкой, о которой он слышал, и когда я угостил его, он откланялся, не спросив лекарств, которые я ему обещал. Неимоверно трудно расспрашивать калмыков об их болезнях, так как, по их мнению, большинство болезней, которыми они страдают, проистекает от того, что у них в голове, в глазу, в руках, в ногах и т. п. сидит шайтан и распоряжается по-своему - вот что отвечают они на все вопросы.

В этот день я решил пройти от устья Кана по Чарышу, не зная этой дороги и не будучи уверенным в возможности осуществления этого плана. Мы отправились через горы по правому берегу Кана и узкой поперечной долиной подошли к берегу Чарыша, вдаль которого намеревались двигаться дальше. Однако подняться на весьма крутые скалы оказалось невозможным, а внизу была только осыпавшаяся, скалистая, совсем узкая тропа. Мы попробовали идти пешком, а лошадей вести в поводу, но одна из них сразу же свалилась в реку, откуда мы ее вытащили с большим трудом, так как река прямо у берега была очень глубокой. Дальше даже пешком пройти было нельзя, поэтому мы повернули обратно, вверх по течению, поднялись на крутую гору и, пробирать наискось густым лиственничным лесом по ее северному склону, достигли другой высотной поперечной долины, которой и проследовали вдоль подножия горы. Здесь скалы внезапно спускались к воде, которая с шумом билась о них в глубине. Вниз к реке вели две узенькие тропинки, и мы решили спуститься, так как сильно захотели пить, но выбрали худшую из них. ибо сверху лучшей казалась она.

Скоро нам пришлось спешиться и идти пешком, затем ползти на животе, держась на сухом склоне лишь благодаря колючим кустарникам. У наших двух лошадей сильно кровоточили ноги, пораненные об острые камни, и вдобавок мы скатились с осыпи, а сверху дождем летели камин. Мы добрались до реки, через которую пытались перебрести, ибо дорога на той стороне была очень ровной н знакомой нам, а кроме того, мы сначала считали невозможным вернуться той же дорогой, какой пришли. Однако у берега мы не могли продвинуться ни вверх, ни вниз. Попытка перебрести реку. которая здесь глубока и стремительна, также была тщетной и едва не стоила мне жизни, когда я почти добрался до середины реки, поэтому мы вынуждены были снова взбираться по крутому склону. Я в полной мере удовлетворил свою жажду, так как моя лошадь свалилась в небольшую речную протоку и я промок до нитки, но во время крайне трудного подъема опять совершенно обсох. Радуясь тому, что можно снова выйти на торную дорогу, мы спешили обратно к палатке. так как близился вечер, не удовлетворенные скудной добычей, которая не искупала трудностей и опасностей этой поездки.

8 июля прибыл мой нарочный из Риддерска и привез припасы и письма, на которые я ответил совсем коротко и вручил возвращавшемуся калмыку-проводнику с наказом проживающим в д. Абай русским переправить их дальше в Рнддерск.

Я в тот же день с удовольствием продолжил бы путешествие, если бы сильный затяжной дождь не задержал меня. Поэтому только на следующий день мы покинули Кан, и, обменяв в Ябагане лошадей, поднялись в горы разделяющие истоки Кана и Ело (притоки Чарыша и Урсула). Болотистая равнина, с которой стекает Ело дала несколько новых растений для моего гербария, и сбор их нас надолго задержал. Наш толмач, сопровождая вьючных лошадей, в поисках юрт спустился далеко вниз по Ело, ниже того места, где была наша стоянка во время первой поездки. Догнали мы его возле нескольких юрт, где из-за наступившей ночи нам пришлось сделать остановку. Вскоре здесь я получил еще одно доказательство пунктуальности, педантичности калмыков в выполнении поручений. Письмо, которое я написал на Кане и отослал н Риддерск, калмык в ту же ночь отвез в Абай. Но крестьяне не пожелали взять на себя заботу об его пересылке и калмык тотчас же поехал во весь дух обратно, загнал у Чарыша лошадь и, не застав близ Кана, в тот же вечер догнал нас у Ело, чтобы вручить мне письмо. Подумать только, это два дневных перехода в горах, а расстояние от Кана до Абая н обратно до Ело составляет более 120 верст!

Ясным и теплым утром следующего дня мы поехали дальше по вышеупомянутой дороге вдоль Урсула, через небольшие реки Тоботой и Кеньгу. На пути нам попалось множество юрт и везде сильно кутили, что вообще обычно для калмыков в это время года, когда доятся кобылы, так что с июня по август среди них мало встретишь трезвых. В таком состоянии катят они от одной юрты к другой. Мы часто видели совершенно пьяных калмыков, которые с криком носились сумасшедшим галопом то с горы, то в гору, качаясь на лошади с боку на бок, рискуя упасть, казалось, каждую минуту. Есть у них такой обычай, когда калмык в этом состоянии покидает юрту, его провожает трезвый или менее пьяный человек, который берет на себя труд следовать за своим подопечным. Этим и объясняется то, что при таких обстоятельствах несчастные случаи бывают редки, а, кроме того, утверждают калмыки, лошадь носит пьяного более бережно, чем трезвого. Вполне возможно, что эти умные животные недостаток рассудительности всадников, что для них становится весьма ощутимым, восполняют своей осторожностью. Однако это не всегда лошади удается в полной мере, и в такое время у калмыков часто случаются переломы ног и вывихи. Нередко платятся они и жизнью; совсем недавно один зайсан пьяный мчался с горы, свалился с лошади, ударился головой о камень и раскроил себе череп.

Мы оказались неподалеку от юрты Кучугеша, но у меня не было желания туда заходить и снова подвергаться грубому обращению со стороны этого зайсана, поэтому я послал к нему со своим письмом толмача и просьбой переслать его в Риддерск. Затем мы направились дальше через р. Тулду, летом почти совершенно высыхающую, через Туюкту и, переправившись через Урсул, который делится здесь на многочисленные рукава, подъехали к устью Каракола. Хотя было еще не очень поздно, мы сделали остановку у юрты Джигилека, отчасти потому, что лошади сильно утомились, а от пьяных калмыков трудно было добиться свежих, отчасти же потому, что раскладка по седельным вьюкам оставленных здесь вещей задержала нас до темноты.

Как только стемнело (довольно сильная гроза прошла и полный месяц показался в разрывах туч) и мы отправились спать, я услышал невдалеке протяжные глухие звуки, напоминающие удары в похоронные литавры и повторяющиеся через определенные промежутки времени. То абыс (кам) ударял в соседней юрте в свои колдовском бубен. Я поспешил в эту юрту, где под котлом с аракой был разложен большой огонь, на почетном месте, у входа, сидел кам и держал в руке колдовской бубен, совсем его скрывающий, и бил по нему похожей на лопаточку, обтянутой на концах кожей колотушкой с прикрепленным к ней маленьким дребезжащим колечком: ударял с различной силон и скоростью, сначала все сильнее, потом тише, все время коротко встряхивая бубен, отчего навешанные на нем железки постоянно, но с разной силой ударялись друг о друга. Затем он начал петь тихим, сдержанным, дрожащим голосом, но потом так громко, что ударов бубна становилось не слышно.

Становясь все шумнее, он взмахнул бубном над головой и сильно ударил им, вдруг опустил его снова, так что железки громко зазвенели, затем он медленно поднял почти лежащий бубен, подражая тихо катящемуся, но усиливающемуся грому. Этот маневр повторил он трижды, а больной, страдавший головной болью, сидел рядом с ним с правой стороны, так что, будь тот человек и здоров, сильный шум непременно вызвал бы у него головную боль. Потом абыс внезапно вскочил и, высоко подняв свои бубен, опять наклонял его, сильно сотрясая, к стенам юрты и к больному. Затем он вынес его и начал громко петь дрожащую, гортанную, тягучую, лишенную гармонии песню, и не раз казалось, что у него перехватывает дыхание. Он бегал вокруг юрты, то удаляясь от нее, то вплотную приближаясь к ней, и барабанил и сильно кричал. Но вот он прекратил шум, вернулся в юрту и остался стоять у входа. Одного из моих людей, который стал рядом с ним, он заставил пройти дальше в юрту, больному же велел занять его место у входа, а двум моим людям приказал выйти. Отдохнув и покурив трубку, он опять начал петь и барабанить, обежал вокруг больного, затем поднял бубен и начал с силой ударять в него, приложив натянутую кожу бубна к самой голове бедняги больного, затем отнял бубен и, словно неся в нем что-то, быстро вышел из юрты и там снова кричал и барабанил. То же самое он повторил ешс два раза, покуривая в промежутках трубку. Я спросил его как обстоят дела, на что он ответил, что добрый дух (Кайрахан) ходит теперь недалеко по окрестным горам и требует для изгнания Шайтана из головы больного овцу. Наконец кам прошел от выхода дальше в юрту и громко запел, забарабанив, затем он повесил свой колдовской бубен над почетным местом, закончив на этом свое действо.

Больной почувствовал облегчение. Болезнь была несерьезной, и камлание продолжалось недолго, так как Кайрахан появился быстро. Иногда же, при тяжелых заболеваниях, камлание длится три ночи напролет (бубен шамана можно трогать только ночью). При этом кам одевает специальную одежду, чтобы производить большее впечатление на Кайрахана и Шайтана, который сильнее и против второго нередко напрасно он просит помощи первого. Иногда он понимает, что болезнь неизлечима и поэтому уверяет, что Кайрахан не может его услышать, так как он (в случае, если подобная сцена происходит на Алтае) ушел к Чуе и не возвращается. Близ Урсула проживает один известный абыс, который, по-вндимому, хороший фокусник; как мне рассказывали некоторые очевидцы из русских, он во время камлания вонзал себе в грудь большой нож, так что кончик выходил со спины и с него капала кровь. Мне приходилось впоследствии видеть, как кам камлает в своей священной одежде, и об этом, как и смысле его пения, расскажу в надлежащем месте.

Так как наша палатка вначале оставалась без всякой охраны, собаки, вероятно, повытаскивали из котла висевшего над снегом перед палаткой мясо, и мои люди, возбужденные камланьсм в юрте, готовы были обвинить в воровстве Шантана. Пришлось нам ложиться спать натощак причем долго мешала уснуть вторая сильная гроза.

Когда на следующее утро мы готовились в дальнейший путь, пришел заисан Кучугеш, одетый по-праздничному, т.е. в шелка, в сопровождении нескольких калмыков и среди них были два демича - старые, почтенные люди, которые, видимо, оказывалн большое влияние на зайсана.

Как только он устроился в моей палатке, в нее набилось калмыков столько, сколько она могла вместить. Сначала мне пришлось выслушать жалобу зайсана на его соседа, зайсана Орсона, не пожелавшего переслать с нарочными через свою вотчину мое письмо, которое было мне теперь снова доставлено. Кучугеш отправил его накануне вечером. Я быт вынужден уступить его настойчивым просьбам и написать от его имени исправнику. Тотчас одному из калмыков было дано поручение отправить эту бумагу и обеспечить ее доставку от аила к аилу конными нарочными в Бийск.

В этот день доехали до подножия Четикамана (7-го форпоста), который отделяет Малый Улегумен от Большого. Сухие горные склоны на этом пути имеют невеселый вид, так как низенькая трава высохла и пожелтела на солнце. Иное дело берега Большого Улегумена, куда мы спустились на следующий день: они все заросли лесом, а свободные участки нередко возделаны. Калмыки выращивают здесь яровую рожь, пшеницу и особенно ячмень, попалось даже поле, как будто засеянное коноплей - во всяком случае, она густо росла на довольно большом пространстве. Поля эти, конечно, невелики и редко больше 50 шагов в длину и ширину их вскапывают лопатой, засеивают, затем пропалывают и подводят к ним воду. Удивительно, как много труда требуется для возделывания этих крохотных делянок: нужно отвести часть вод реки, затем и выкопать небольшие каналы, которые подадут на поля совсем немного влаги.

Около полудня мы остановились близ юрт у Большого Улегумена, чтобы сменить некоторых лошадей, взятых нами еще несколько дней тому назад. В одной юрте я увидел старого калмыка, страдающего от чахотки в последней стадии, который, с трудом говоря по-русски, рассказал мне о селитровой горе («Саляр-Таш»), которая, по-видимому, находится близ Катуни, описать же место точнее он не мог или не хотел, вероятно, потому, что калмыки, добывающие там селитру для изготовления пороха и покупающие у русских только серу, скрывают местонахождение селитры из опасения лишиться безраздельной монополии. У этого калмыка на щеке была огромная накожная опухоль, а лечился он точно так же, как тот больной водянкой, о котором шла речь выше, время от времени обмывая себе лицо разбавленной водкой. На обратном пути я не застал в живых уже ни того, ни другого, а юрты, в которых они прежде жили, сразу же после их смерти, по обычаю калмыков, были перевезены на другое место. Так бывает каждый раз, и достаточно, чтобы не покидать хорошее место, как и в случае с юртами близ Улегумена, перенести их лишь на несколько шагов.

Здесь я встретил глухонемого, который очень ловко управлялся с лошадьми - заседлывал, навьючивал и т.д., и хорошо изъяснялся с помощью мимики. Я видел также старого кама, ослепшего от трахомы, весьма редкой среди калмыков, хотя при нечистоплотности этого народа и при дыме, наполняющем зимой юрты, эта болезнь должна бы, кажется, встречаться чаще.

К Катуни мы подъехали довольно рано, намереваясь переправиться через эту реку до наступления темноты, что на сей раз, когда вода стояла много выше, было труднее и опаснее. К моему удивлению, цвет воды совсем изменился. Она казалась мутной и беловатой, хотя во время моих прежних поездок сюда оба раза была совершенно прозрачной. Я думаю, что это вызывается притоком воды Аргута, о котором говорят, что он несет молочно-белую воду, как и многие другие реки, впадающие в Катунь выше Чуи, и как даже некоторые источники Катуни, воду таких источников, находящихся, по-видимому, на одной из высочайших вершин Холзуна, жители Уймона, знающие те места, по густоте и цвету сравнивают со сливками. Вода, оставленная мной на некоторое время в сосуде, дала большой осадок, состоявший с виду из отличной белой глины, в которой можно было заметить блестящие пластинки, делающиеся отчетливее, если воду, налитую в стакан, рассматривать на солнце. Тут только я понял, что этот осадок связывает, как известковый раствор, мелкие камни в глыбы на берегах Катуни и оставляет на скалах следы, по которым можно определить высоту подъема воды в разные времена.

Поскольку было уже очень поздно начинать опасный путь через бом, то ниже его на берегу Катуни мы сделали остановку, достаточно своевременно, чтобы спастись от надвигающейся сильной грозы. Грозы в этих местах чрезвычайно часты, и во время моего пребывания в Уймоне не проходило и дня без того, чтобы не было двух-трех, как правило, сильных гроз. Позже я заметил, что с конца мая до середины августа не было двух дней кряду совершенно без грозы и дождя и вообще небо крайне редко бывало безоблачным.

13 июля мы прибыли в долину Ейлагуша, где остановились близ нескольких юрт, жители которых недавно возвратились с богатой охоты, обеспечив себе изобилие мяса. Они застрелили 18 оленей, в том числе двух самцов, панты которых продали калмыкам, живущим близ монгольской границы, за 25 штук синей хлопчатобумажной натерии - «китайки», причем штука считалась дороже 5 руб. Мяса убитых животных было так много, что его - несмотря на превосходный аппетит калмыков и на их гостеприимство, простирающееся до того, что любой проезжий калмык заходит в юрту, отрезает и берет с собой кусок дичины какой угодно величины - не могли съесть, поэтому оставшиеся куски были разрезаны на длинные узкие полосы и развешаны по всей юрте для просушки. То же самое происходит, когда падает скот и мясо нельзя съесть сразу. Вяленое мясо хранится про запас на черный день и русские, живущие по соседству с калмыками, подражают им в этом, когда удачно поохотятся.

На густо заросших лиственницей горах, высящихся ма берегу Ейлагуша, я видел удивительно своеобразное вымирание леса, совершенно отличное от того, с чем я встретился в другом месте и причину чего не мог вполне уяснить. Узкая горизонтальная полоса леса, окружавшая, как пояс, приблизительно по середине часть горной цепи, состояла из высохших деревьев. Выше и ниже ее ярко зеленел густой лес. Нечто подобное, но более протяженное и менее регулярное я отметил позднее на горах по левому берегу Башкауза. Оба склона были обращены к северо-востоку.

Несмотря на холодную ясную ночь и прохладное утро, 14 июля снова появились грозовые тучи, которые поднимались прямо на нас и в сторону от нас на Айгулакские белки, но лишь иногда накрывая наш караван. Высочайшие вершины этих белков на которых я проделал барометрические измерения, предоставили мне там, где альпийская растительность была в расцвете целый набор красивых, редких и в основном новых растений. Лишь поздно вечером, когда мы подъехали к Чуйской долине, нас настиг такой сильный ливень, что мы были рады, когда после утомительного спуска с Айгулака увидели шесть юрт, стоявших на берегу Чуи.

Вода этой реки, берегом которой вверх по течению я на следующий день продолжил свое путешествие, сильно поднялась и имела тот беловатый оттенок, который я прежде отметил у Катуни, там он был вызван конечно, не столько Аргутом сколько Чуей - самым крупным притоком Катуни, Катунь же, как мне кажется, является скорее продолжением Чуи, нежели Коксуна. Коксун вместе со своими низовьями, именуемыми Катунью, вплоть до большой излучины, я назвал бы скорее притоком главной реки, которую образуют Чуя и текущая ниже излучины Катунь. Совершенно иное направление, а главное совершенно иной характер Катуни после впадения в нее Чуи и, я сказал бы, физиономия низовий реки и ее берегов, которые больше напоминают берега Чуи, нежели берега верховий Катуни и Коксуна, как будто подтверждают это мнение.

Вода в Чуе была белее, чем в Катуни, но мне показалось примечательным, что все малые притоки Чуи, через которые мы в этот день переходили, например Сардума, Чибит, Мун, несли светлую чистую воду. Перед самым закатом солнца мы достигли подножия гор, которые нужно было перевалить, чтобы попасть в Курайскую степь. Но здесь не было ни юрт, ни подходящего места для ночлега, и мы решили ехать дальше. На вершине хребта нам пришлось вытерпеть сильный холод, хотя весь день было очень тепло, солнце парило, отчего начала собираться гроза. Уже стемнело, когда мы оказались на противоположном склоне горы, у небольшого ручья, рядом с юртами, не достигнув еще Курайской степи. Я зашел в юрту, откуда был слышен громкий крик ребенка, который, как я узнал, был болен, или, если выразиться на калмыцкий манер, в него вселился Шайтан. Чтобы изгнать этого духа в юрту затащили и привязали там молодого козла. Перед ним села старая женщина и начала петь заклинания. Козел, казалось, состязался с ребенком в том, кто из них перекричит старуху, вдобавок выли и лаяли многочисленные собаки, возбужденные ночным прибытием нашего каравана, так что получился концерт сумасшедших. Женщина, после того как допелась до спазм и почти до судорог наконец, встала и начались приготовления к закланию козла. Я устав с дороги, не дождался этой процедуры и вернулся в свою палатку, где долго не мог уснуть из-за пронзительного крика ребенка. Проснувшись на следующее утро, я снова услышал крик ребенка и пение старухи. Я вошел в юрту. Козел за ночь был съеден, и калмыки собирались заклать вторую жертву, барана, над которым они пели те же заклинания.

Способ заклания у калмыков своеобразен и заслуживает описания. Овцу бросили спиной на оленью шкуру, и сделали это трое калмыков. Один держал голову, другой ноги, третий - главная персона (обычно кам или, в крайнем случае, тот, кто готовился к этой должности) - встал на колени перед жертвой и, надавив коленом на брюхо животного, ножом сделал в верхней области живота глубокий продольный разрез примерно в три дюйма длиной. В эту рану он залез рукой и, в то время как он там копался или, по его словам, «давил сердце», животное в несколько секунд погибло. Затем шкуру у раны немного оттянули в стороны, чтобы с помощью палочки, вставленной в края разреза, зацепить ее. Потом шкура необыкновенно быстро была снята, овцу выпотрошили, разрезали на куски а куски сложили в котел, уже поставленный на огонь,- все это длилось самое большое десять минут. Калмыки предпочитают такой вид убоя потому, что при нем полностью сохраняется кровь животного, которой они наполняют кишки жертвы, и получается их излюбленная еда. Когда я вскоре опять зашел в юрту, часть мяса была уже съедена, и усердие калмыков с которым они занимались этим, позволяло думать, что от овцы скоро ничего, кроме костей, не останется.

Был дождливый день, когда мы рано поутру добрались до нашего прежнего лагеря у Курая, где опять сделали остановку. Затяжные дожди весьма ускорили таяние снега на окрестных горах, Чуя сильно поднялась, и переход на острова, прежде такой легкий, был теперь сильно затруднен, а из-за бурного течения даже опасен. На некоторые острова совсем нельзя было попасть. Это обстоятельство вместе с плохой погодой, которая держалась еще весь следующий день и привело к тому, что моя добыча оказалась очень скромной, а это немало раздосадовано меня. Горы, на которых весной я там много всего нашел и многого от них ожидал в это время года, были окутаны настолько густыми облаками, а тропы из-за дождей стали настолько скользки, что мне пришлось отказаться от намерения еще раз побывать на них, тем более, что предстояла еще дальняя дорога и я не мог долго задерживаться на этом месте. В те немногие мгновения, когда вершины гор освобождались от окутывавших их туч, я заметил, что главные вершины снова покрыты снегом.

17 июля дождь беспрерывно лил почти весь день, и мы, отправившись в небольшую экскурсию по степи до ближайших гор так промокли, что потребовалось несколько часов, чтобы высохнуть в соседней юрте и переждать лнвень. Тем радостнее был для меня вид облаков на следующий день. Они стали светлее и позволяли видеть там и тут голубизну неба, затем они собрались у вершин белков и поползли вниз по их склонам. На проглянувших остриях скал они оставили большие белые клочья и, рассеявшись по высокогорным долинам, постепенно исчезли под лучами быстро поднимающегося солнца. Наступил ясный теплый день. Мы веселее отправились в путь, быстро двигаясь по равнине, так что довольно рано добрались до узкой расщелины, где Чеган впадает в Чую. Высоко над берегом Чуи мы устроили стоянку в надежде, что следующий день будет благоприятным для экскурсии на столь интересный берег реки и заснеженные вершины вздымающиеся окрест.

19 июня началось прекрасно, и поэтому мы встали с солнцем, чтобы подняться на белки, у подножия которых провели ночь. Этот поход оказался очень удачным, но из всех прекрасных растении, собранных в этих горах, меня особенно обрадовала биберштейния пахучая. Я нашей ее во множестве как и большинство замечательных альпийских растений этой местности, на осыпи близ вершины горы, где производил барометрическое измерение. Считается, что она растет на островах Чуи, поэтому найти ее здесь на большой высоте было для меня большой неожиданностью. Небольшой ручей, берущий начало недалеко от того места, где она росла, мог при таянии снегов смыть несколько растений или семян, которые укоренилнсь на островах, что и дало основание для ошибочного заключения. Мне не удалось подняться на главную вершину гор, которая даже с южной стороны была отчасти покрыта снегом, так как нелегко было удержать ногу на крутой, каменистой осыпи, из чего она и состояла, к тому же я не мог забывать о таком богатом урожае растений и спешил доставить собранное в палатку.

Приведя в порядок собранное, я еще вечером обследовал глинистый берег Чуи, где мое внимание также привлекли некоторые замечательные растения. Вообще этот день и эта богатая местность дали мне коллекцию из 40 видов, которых я не находил раньше, причем большинство их еще не было описано, не считая множества других прежде найденных мною в одном экземпляре.

Выше я уже писал, что дорога на этом месте удаляется от берега Чуи и некоторое время идет по горам, затем cнова спускается к берегу. Ниже этого места вода Чуи все еще имеет белый цвет, о чем сказано ранее, и поэтому я был немало удивлен, когда спустившись к Чуе на четверть версты выше по течению, обнаружил совершенно темно-коричневую воду. Поэтому я отправился назад, чтобы найти то место, где начинается это изменение Оказалось, что это происходит в месте впадения в Чую Чегана, где, как уже говорилось, река делится на множество рукавов и образует группу островов. Вода, которую несет Чеган совершенно белая и, ясно видно, что у левого берега в протоке вода белая, а у правого же совершенно кофейно-коричневая. Там, где река сливается в одном русле, преобладает белый цвет. Примечательно, что после того как меняется окраска воды, река и ее берега тоже приобретают совсем другой вид и выказывают совершенно иной характер. В низовьях, где вода белая, река имеет вид горного потока: она стремительна, не очень глубока и сжата сухими скалистыми берегами. В верховьях, где вода коричневая, она напоминает степную реку, с медленным, часто незаметным течением, она много глубже и вьется в бесчисленных излучинах с плоскими, болотистыми, заросшими кустарниками берегами. Я охотно отправился бы вверх по течению Чегана, чтобы выяснить причину белизны его воды, но это было невозможно из-за разлива Чуи, что помешало мне даже побывать на островах, давших мне весной богатый урожай растений. Из-за рано наступившей осени мне надо было спешить в дальнейшее путешествие и, поэтому, не следовало долго задерживаться в этих местах с чрезвычайно богатой растительностью, тем более, что отсутствие юрт делало пребывание здесь неудобным в первую очередь для сопровождающих нас калмыков, а также для замены лошадей.

20 июля я продолжил поездку по Чуйской степи, где мы увидели несколько больших верблюжьих стад. Торчащие вверх остроконечные горбы этих животных - признак отменного питания - свидетельствовали о том, что даже такая бедная земля, где часто на большом расстоянии не встретишь и следа растительности, может предоставить обильную еду.

Близ группы юрт, мимо которых мы проехали, я увидел несколько калмыков, занятых тем, что они связывали молодого взрослого верблюда и зауздывали его. Для этого у верблюда протыкается носовая перегородка, в нее продевается штифтик, к нему прикрепляется веревка, на которой верблюда и водят. Боль, которую верблюд постоянно чувствует, вероятно очень сильна, ибо даже самого легкого предмета (например, седла), которому привязан повод, вполне достаточно для того, чтобы верблюд много часов подряд стоял на одном месте, не делая даже попытки утащить за собой этот предмет. Молодое животное, связанное здесь, было сплошь обвито волосяными веревками, которые калмыки начали теперь осторожно распутывать, опасаясь страшных ударов, которые нередко наносит верблюд своими ногами Он сильно и неприятно ревел и далеко плевал вокруг себя. Чтобы показать мне силу такого животного, калмык поймал верблюжонка, родившегося только нынешней весной, и сел на него Верблюжонок, громко крича, легко побежал с ним за матерью и, как только всадник соскочил, начал ее сосать.

Мы перешли Чую по броду и довольно поздно вечером оказались у Телгагема, возле юрты перекочевавшего выше зайсана Монгола. Самого его дома не было, но многочисленные старые знакомые обрадовались моему прибытию в надежде, что я прихватил с собой водки. К ночи на юго-востоке стянулись грозовые тучи и, озаряемые мощными зарницами, заблестели покрытые снегами вершины дальних гор, уходящие в том же направлении вдоль Чуи.

Обследовав окрестности, я поднялся на одну из самых отдаленных альпийский вершин, примыкающих к высокогорной степи на левом берегу Чуи, а затем стал готовиться к поездке на Телецкое озеро. Поскольку район, где я должен был побывать, весьма слабо заселен и кочующие там калмыки в общем гораздо беднее, мне предстояло по возможности уменьшить свои багаж, чтобы сократить число лошадей и не очень задерживаться из-за их смены. Умеренное количество бумаги для обертывания растений, сухари, палатка и самое необходимое из белья и одежды - это все, что я мог взять с собой. Все собранные к этому времени коллекции и все относительно ненужное дорожное снаряжение я должен был оставить. Сначала зайсан Монгол не хотел и говорить о том, чтобы взять это под свои надзор, однако после того, как я его вдоволь угостил водкой, милостиво согласился на все. Он возвратился из поездки к своей невесте и был при полном параде в багряно-красном шелковом кафтане, в широких шелковых шараварах, в зеленых, с очень толстыми подошвами, сапогах, оканчивающихся впереди загнутыми кверху острыми носками, и - что составляло главное украшение - в зайсанской шапке на голове. Эта великолепная вещь представляла собой шапку в форме полушара, обтянутую темно-синей шелковой материей и вышитую белым шелком. Шапку эту окаймляли прямостоящие, жесткие черные бархатные поля, которые впереди выше, а кверху расширяются.

23 июля я распрощался с юртой Монгола и с ее почти поголовно пьяными обитателями, став напоследок свидетелем не очень отрадного зрелища потасовки двух калмыков, которые так усердно драли друг друга за косы, что у одного разорвалась кожа на голове и довольно сильно пошла кровь. Мы направились через Телгагем, пересекая степь, к броду на Чуе, через нее и через степь по той стороне, через небольшой лиственничный лес на берегу реки, пока не достигли невысокого горного хребта, ответвившегося от главной цепи гор на правом берегу Чуи и, таким образом, разделившего соседнюю долину, в которой течет р. Кокорго, много выше впадающая в Чую. Мы поднялись на этот горный хребет у подножия которого оказались холмы из наносного песка с почти единственной растительностью - зарослями одной из упомянутых робинии. Погода была пронизывающе холодной, и нас застиг снег, вынудивший прибегнуть к зимней одежде. Довольно поздно вечером мы добрались до долины Кокорго, куда эта речка стекает с гор, на которые нам предстояло подняться на следующий день. Долина - ответвление высокогорной Чуйской степи - имела много общего с последней в отношении почвы; здесь также попадались большие участки, покрытые белым налетом соли. Но посередине этой солончаковой степи находится озеро с прозрачной, пресной водой, близ которого мы переночевали. На следующее утро мы поднялись берегом Кокорго по крутой скалистой, крайне неудобной дороге к высоким горам, разделяющим Чую и Башкауз, и здесь уже самое удобное и низкое место избрали в качестве перевала. С большим трудом взобравшись на вершину, мы немного передохнули у огромной кучи камней, положенных проезжающими калмыками за недостатком хвороста и каждый камень представлял собой благодарственную жертву за благополучный подъем на гopу.

Мы находились на довольно обширном болотистом горном плато, над которым поднимались мощные, покрытые снегом скалистые массы и осыпи, от слияния снеговых вод образовались немалые озера, и на самом крупном из них виделся остров с поднимающейся на нем остроконечной горой. Эти широко раскинувшиеся озера были связаны небольшими ручьями, которые оживляла особая порода уток, умевших уходить от самого настойчивого нашего преследования. Ручьи эти сливались по обе стороны хребта в две реки, и обе они именовались Кокорго, одна из них, стекая с юго-западного склона, впадала в Чую, другая же у северо-западного склона спешила в Башкауз, калмыки считают их одной и той же рекой. Через это плоскогорье, ширина которого составляла приблизительно 15 верст, вела крайне неровная дорога. Почва здесь болотистая, и под мягким дерновым покровом, который не мог выдержать копыт лежали острые камни, ранившие ноги лошадей. Скверные свойства почвы, холод и вид осенней природы умноженные неприветливой погодой, делали дорогу совсем неприятной. Кокорго Башкауса за много ниже по течению вымывает себе глубокое русло, на высоком берегу которого дорога подводит к лиственничному лесу. Верховые тропки здесь нередко выводят к глубоким пропастям, возникшим в результате обвалов, которые вызваны вымыванием рыхлой почвы разливами рек и каждое мгновение грозят повториться, делая дорогу весьма опасной.

После многочасовой езды по этой дороге мы спустились к Башкаузу, который здесь еще невелик и окружен округлыми и не очень высокими горами. Мы переехали его и на том берегу подождали отставших вьючных лошадей, задержанных трудной дорогой. Внизу было теплее и мы порадовались живительным солнечным лучам. Дальше наша дорога пошла по правому берегу Башкауза, часто пересекая бурные речушки, кристально чистые воды которых скоро превратили Башкауз в большую реку; наиболее замечательные из них - это Коморулу и Арллаш. Сам Башкауз течет довольно шумно, то расширяясь и образуя острова из грубых валунов, то сужаясь в скалах и образуя небольшие водопады. Вообще эти места похожи на окрестности Урсула: горы покрыты лесом на левом берегу и здесь тоже я заметил вымирание леса, о котором говорил выше, описывая подобное явление на Ейлагуше. Горы на правом берегу большей частью безлесны и в это время года представляют собой вообще крайне неутешительную для ботаника картину. Юрты на берегу реки бедные. Их обитатели - подданные зайсана Шурмега, который кочует недалеко от Монгола по Чуе и Кокорго. Переночевав в стороне от юрт, в леске на 6еpегу Башкауза, мы очень рано отправились дальше.

Горные речушки Мухор, Йолду-Куругил, Карадыш, Сарата, Алторгул и несколько других помельче с общим наименованием КараСу («черная вода») вливались с этой стороны в Башкауз почти под прямым углом, делая его все более значительным. Мы двинулись через все эти речки, самой крупной из которых была Сарата, вдоль Башкауза, то проезжая по самому берегу реки, то высоко поднимаясь (особенно ниже по течению) в горы над рекой, поросшие лиственничным и еловым лесом с небольшой примесью кедрача. Сосен здесь, как и вообще со времени моего отъезда из Чечулихи, я не видел вовсе, кажется, это дерево любит только низменные, песчаные места, но и там предпочитает гранитные скалы.

Поздно вечером мы подъехали к юртам у Малого Улагана - речушки, впадающей в Башкауз согрелись и обсушились у яркого костра, который был уже разложен моими людьми, прибывшими туда раньше с вьючными лошадьми.

На следующее утро мы продолжили путешествие и переправились через Малый Улаган. Здесь долина Башкауза переходит в широкую равнину, сам же он принимает в себя Большой Улаган, а затем делает резкий изгиб и дальше прокладывает себе путь к северо-востоку среди высоких и крутых альпийских гор. Лишь до этого предела заселены его берега, а дальше местность, где он протекает, совершенно непроходима, но с равнины поднимается окаймленная справа горами, отделяющими Башкауз от Чулышмана, медленно и почти малозаметно долина, по которой протекает Большой Улаган. Здесь самое низкое, а следовательно, и самое удобное место для перевала на Чулышман. Итак, мы шли вверх вдоль берега Большого Улагана - медленно текущего, но глубокого - сначала по широкой равнине, которая по мере подъема становилась все холмистее, хотя в общем постепенно снижалась к Башкаузу. Окружающие горы не скалисты, а округлы, покрыты лесом и в них нет ничего достопримечательного, так что все казалось однообразным, и - поскольку погода была скверной, дождливой и холодной,- производило невеселое впечатление.

Несмотря на длительные холода, разразилась гроза, которая еще более охладила воздух, и сильный затяжной дождь часто вынуждал сопровождавших нас калмыков далеко уклоняться от дороги и заглядывать во все углы, где стояли юрты, чтобы найти там себе замену. Это был один из неприятнейших дней моего путешествия, ибо местность оказалась настолько бедной дарами природы, что я не получил даже ничтожной компенсации за испытанные неприятности. Мне пришлось в конце концов решиться еще задолго до вечера сделать остановку, чтобы переждать ненастье. Но следующий день заставил меня забыть все огорчения.

Утром 27 июля прояснело. Мы быстро завьючили наших лошадей, чтобы использовать благоприятный момент, так как для предстоящего опасного пути по Чулышману нужна была только хорошая погода. Наша дорога шла на подъем заметнее, чем в предыдущие дни, хотя все еще постепенно и около полудня вывела нас через густой лиственничный лес на безлесную вершину, откуда открывался прекрасный вид. В глубокой долине у наших ног протекал Чулышман, разделившийся здесь на несколько рукавов, охватывающих острова с растущими на них тополями, по ту сторону его, ниже по течению.

У самого берега вздымалась мощная голая каменная стена чудовищной высоты, переходящая наверху в волнистое плато, чьи вершины были покрыты снегом. Справа и слева в этой стене виднелись два ущелья, в которые низвергались два водопада необыкновенной красоты, правый, хотя и меньшей высоты, казался живописнее, так как был шире и падал непрерывным потоком, левый же образовывал почти отвесные каскады высотой в несколько сот футов. Их только видишь, но не слышишь, так как они заглушаются сильным шумом широкой реки.

Налюбовавшись вдоволь этим дивным зрелищем, я должен был подумать о спуске. Спуститься же здесь, кажется, почти невозможно, настолько крут скалистый склон обращенный к долине, однако смелость калмыков, их доверие к твердой поступи лошадей позволяли надеяться, что они и здесь найдут дорогу в той змеиной извилине, которая образована узенькой тропкой на крутом склоне. В течение часа мы спустились оттуда, куда поднимались полтора дня. Все, даже калмыки, проделали этот путь пешком. Мы были счастливы, когда спустились в долину, дрожащие колени уже отказывались служить. Освободив от груза уставших животных, мы позволили им, как и самим себе, часовой отдых, а затем двинулись дальше левым берегом Чулышмана вниз по течению.

Эта великолепная широкая горная река бушует в узкой долине, по обеим сторонам которой вздымаются голые отвесные скалы альпийской высоты. Кажется, что одна скала взвалена на другую, и на страшной высоте над испуганным, изумленным путником висят мощные громады, грозя низвергнуться с сокрушающей силой. Такие скалистые массы, обрушившиеся в незапамятные времена, лежали - покрытые мхом и обвитые диким хмелем - частью на берегу, частью в самой реке и, казалось, смеялись над ее бессильной яростью. Напрасно она, пенясь прибоем, старается вытолкнуть их из своего ложа и, далеко раскидывая брызги, прыгает через них могучими каскадами. И теперь еще в сырую погоду, особенно в сильную грозу, наверху могут отколоться большие камни и скатиться со грохотом, поэтому лаже калмыки ездят этой дорогой только в ясные дни.

Чем дальше мы продвигались вниз по течению реки, тем все ближе подступали к ней скалы, оставляя место лишь для узенькой тропки, они вынуждали всадника предпринимать, казалось бы, нечто немыслимое и самому прокладывать тропу на склонах, что далеко не везде было возможно. И мы прошли такой, вызывающей ужас, тропой, вившейся по крутой стене высоко над рекой, как вдруг на повороте перед нами возникло новое зрелище, приковав наши взоры. С непомерной высоты на противоположном берегу падал в пенных каскадах сначала небольшой, но становящийся все мощнее поток, пока не достигал места, где скалы обрывались отвесно. Оттуда струя воды летела по дуге вниз несколько сот футов и разбивалась в мелкую пыль. Захваченный неописуемым великолепием этого неожиданного зрелища, я долго оцепенело смотрел, как ветер играет с облаками этой пыли и нередко направляет в сторону целую струю.

Из этого оцепенения меня вывели мои поди, которые объявили, что мы находимся на самом опасном участке пути. Есть две тропы, сказали калмыки, и я должен определить, по какой нам идти. Одна-де ведет налево в сторону, вверх на скалистую стену, она опасна, длинна, и если мы ее выберем, то не должны надеяться выйти из этого узкого прохода до наступления ночи. Я посмотрен туда и не мог представить, как можно там пройти. Другая, говорили они, ведет направо вниз к реке, потом через скалистые ворота, она очень трудна, но, пожалуй, безопасна, а главное короче. Я выбрал эту последнюю, хотя и не понимал, как мы здесь пройдем. Совершенно отвесная, даже несколько нависшая, гладкая, скалистая стена спускалась в реку, в которой здесь у берега лежали огромные глыбы. Возле самого берега река была спокойна и неглубока, но посредине она бесновалась у громадных камней лежащих в воде. Чтобы достигнуть реки лошади должны прыгать со ступеньки на ступеньку по своего рода каменной лестнице. Эти образованные природой ступени были, само собой разумеется, довольно неудобны, очень высоки и круты.

Мы сползли с них, цепляясь за скалы. Внизу сели на коней и проехали немного по дну реки, между лежащими там каменными глыбами, вплотную к скалистой стене пока не оказались у ворот. Они были образованы двумя прислоненными одна к другой громадными скалами, покоящимися на третьей, лежащей под водой, и таким образом получился темный проход, достаточно высокий, чтобы всадник, пригнувшись, мог с трудом проехать, и такой ширины, что тяжело груженная лошадь с обеих сторон задевает вьюками скалистые стены. Этот проход делает поворот, и внутри его почти совсем темно, хотя он не длиннее пяти-шести сажен. Мы по одному направились в него, хотя при этом не было никакой действительном опасности, зато мнимая была так велика что мои люди вначале отказались следовать за калмыками и двинулись лишь после того, как я поехал впереди. И я верю, что нелегко без страха в первый раз проделывать этот путь. Даже на обратной дороге, когда мы приблизились к этому месту, моя, обычно разговорчивая и любившая попеть, свита стала тихой и серьезной. И это люди, которые бывали отважны и весьма выдержанны.

Тот, кто пройдет этим удивительным путем, будет вновь вознагражден за все трудности прекрасным пейзажем: единственный большой водопад на левом берегу реки находится лишь на несколько шагов ниже этих ворот. Я поднялся к нему так близко, насколько это было возможно. Он примечателен тем, что двойной, т.е. в скалистой стене есть два больших отверстия, одно над другим на расстоянии 10-20 футов; из обоих вытекают по дуге два мощных потока воды, которые ниже соединяются и образуют шумную речку, равную самому Чулышману.

Каменные стены чуть далее подступают к реке так близко, что, даже при небольшом изгибе ее, скалы, нависающие над двумя берегами, кажется вот-вот соприкоснутся и совсем преградят путь. Тогда приходится либо спускаться в реку и ехать некоторое время по дну, либо подниматься по крутой осыпи и все время парить над водой. А камни при каждом шаге лошади с грохотом катятся вверху и внизу. В вышине видна только узенькая полоска неба, по обе стороны вздымаются в небеса крутые скалистые стены, у подножии которых шумит беснующийся горный поток, ярясь на сжимающие его скалы. Эта страшная, дикая и прекрасная местность постепенно приобретает более кроткий вид. Долина временами расширяется, то с той, то с другой стороны образуя небольшие равнины, горы - еще угрюмые и крутые, но уже больше покрытые растительностью - постепенно отступают все дальше, и река, не встречающая в своем русле препятствующих течению каменных глыб тоже смягчась течет дальше более спокойно, местами даже блистая ровной ясной гладью, в которой отражается мощный скалистый берег, кажущийся еще более мрачным в этом зеркале. Все обширнее становятся равнины и все спокойнее характер красивого ландшафта.

День был теплый, ясный, но к вечеру небо затянула черная туча, вдали глухо загрохотал гром и уже упали крупные капли дождя, когда мы подъехали к юртам, поставленным на равнине у впадения в Чулышман речушки Икол. Здесь мы сделали привал, измученные долгой ездой и ее тяготами.

До места впадения Чулышмана в Телецкое озеро нам оставалось еще верст двадцать, и это расстояние мы не спеша проехали за следующий день, вынужденные часто искать укрытия от сильного дождя в довольно густо стоящих здесь юртах, все жители которых были подданными зайсана Монгола. Близ устья Икола, по рукаву Чулышмана, мы вышли на один из его островов, на песчаной почве которого рос сосновый лес, что, видимо свидетельствовало о низинном характере местности, так как на более высоких местах сосны я нигде не встречал. Демич, живущий близ места впадения Башкауза в Чулышман, услышав о нашем прибытии послал нам навстречу своего сына, велел пригласить нас в юрту, а потом дал проводника до брода через Башкауз, который здесь, выходя из теснины, становится широким, глубоким и очень бурным. Это делало переход через него рискованным предприятием, тем более что уровень воды во всех реках для этого времени года был необычайно высок. Мы переехали реку, сомкнувшись в шеренгу лучшие ездоки на самых крупных лошадях расположились выше, вьючные же лошади шли ниже и поэтому легче выдерживали сильный напор воды.

Теперь дорога вела нас левым берегом Чулышмана, вниз по течению, большей частью тенистым березняком, у подножия крутых лесистых гор. Мы часто проезжали мимо огромных каменных глыб высотой вровень со всадником, плоских вверху и сплошь покрытых мхом, в котором изобиловали маленькие папоротники и растения с мясистыми листьями. На прогалинах я увидел небольшие возделанные участки, засеянные ячменем и пшеницей, калмыки разводят здесь даже табак, потому что покупать его, при их неразвитых связях было бы весьма трудно.

Наконец, мы достигли Телецкого озера. Это озеро - обычно, но неверно именуемое Телецким озером, калмыки называют его «Алтын-Куль», т.е. «Золотое озеро» - имеет своеобразный вид. С южной стороны, куда мы выехали озеро не шире версты, и половину этого пространства занимает устье Чулышмана, вливающегося в него широким потоком. К противоположному берегу Чулышмана подступают горы, разделяющие эту реку и речушку под названием Киги; другой берег, песчаный и плоский, ограничен горами. Справа и слева, сразу от самого берега озера вздымаются высокие, крутые скалистые горы, так что дальше нельзя идти ни по западному ни по восточному берегу. Озеро здесь нешироко, и подступающие с обеих сторон скалы сливаются на некотором отдалении с горизонтом Вдоль этих скалистых гор строго горизонтально в два слоя c просветом висели облака, так что и между ними были видны горы и над ними торчали горные вершины. Никакой ветер не мутил ясного зеркала вод, в котором отражалась панорама мрачных скалистых громад с их двойной облачной вуалью.

Уже в некотором отдалении от озеpа берега Чулышмана оказались незаселенными, нигде не было видно ни одной юрты. Местность была неподходящей для дальних экскурсии, и мне пришлось довольствоваться краткими прогулками, проделанными в основном еще по дороге сюда. Добраться до гор слева было невозможно, а справа путь преграждал Чулышман. Но я чувствовал себя удовлетворенным найденными здесь растениями, которые прежде мне не встречались. Побывав на берегах озера, я заметил, что оно очень богато рыбой, и поскольку у нас были с собой удочки я посоветовал людям заняться рыбной ловлей. Двое сопровождавших меня калмыков уверяли, что они никогда не ели рыбы, и знали только, что она водится в воде, но не имели подручных средств для ловли. Они считали, что поймать рыбу удочкой нельзя, что это обман а когда на деле убедились в обратном, то пустились наутек от пойманной рыбы. Я уговорит их поесть жареной рыбы, и они нашли ее очень вкусной. Потом я снабдил их удочками, и они уже заранее хвастались тем преимуществом, которое будут иметь перед своими друзьями и знакомыми благодаря умению ловить рыбу.

Затянувшаяся ненастная погода побудила меня подумать о возвращении и, изучив местность насколько это было возможно, 30 июля я покинул Телецкое озеро. Переправа через Башкауз стала еще опасней из-за подъема воды, особенно потому, что нам теперь через брод пришлось двигаться против течения. При этом благодаря проворству калмыков и моего проводника нам удалось избежать опасности потерять одну из вьючных лошадей: они успели подскочить к тонущему животному и тем самым предотвратить беду, которая стала бы дня меня тем ощутимей, что во вьюках были пакеты с растениями, каких я не смог бы возместить. Во время этой переправы вымокли почти все наши вещи, и поскольку шли непрерывные дожди, мы все время были в сырой одежде и спали на мокрых кошмах. Однако это не повредило нашему здоровью. После полудня немного прояснело, что побудило нас продолжать опасный путь по Чулышману. Еще раз я насладился восхитительным зрелищем прекрасных, страшных и диких окрестностей этой горной реки. Однако прежде чем мы достигли подножия горы, на которую нам предстояло подняться, уже совершенно стемнело и мы были вынуждены переночевать на небольшой равнине, расположенной чуть ниже, у Чулышмана. На следующий день нам повезло, и еще при хорошей погоде мы взобрались на крутую гору, но сразу же потом повалил снег вперемежку с дождем. Это заставило меня поспешить с возвращением, и по вышеописанной дороге вдоль Башкауза, вверх по его течению, мы добрались уже к вечеру 2 августа до Кокорго Башкауза, к которому мы поднялись, и переночевали весьма высоко, что подтверждалось присутствием там горечавки снеговой и других альпийских растений. Снег шел всю ночь напролет, и согреться стоило немало трудов.

Вечером 3 августа мы снова оказались у Чуи и наткнулись там на исключительно красивую новую юрту. После расспросов я узнал, что юрта эта поставлена несколько дней тому назад невестой и нынешней супругой зайсана Монгола. По случаю устройства юрты - что равно по значению самой свадьбе - сюда должно было собраться со всей окрестности свыше двухсот, а по уверению других, около пятисот калмыков. Один старый калмык, чтобы дать мне представление о великолепии этого празднества, рассказал, что как со стороны невесты, так и со стороны жениха было представлено на пир по верблюду, груженому водкой в кожаных турсуках, и что лишь немногие из гостей остались трезвыми. Три дня, мол, стоял дым коромыслом и не знали даже, куда девать турсуки из-под водки. Я вошел в изящную юрту и увидел целое собрание женщин, а в центре была новобрачная, одетая в цветастые шелка. Мужчин в юрте не было, почетное место занимала престарелая женщина - мать зайсанши. Пол устилали ковры и кошмы все сияло чистотой и богатством, юрта была снабжена всем необходимым. Пили чай, и, когда я вошел со своими спутниками, нам подали чай в совершенно новой и очень чистой посуде. Затем мы поехали дальше, к юрте вдовы Чебека (но не Монгола, который, женившись, должен был оставить юрту матери и больше в ней не появляться), где хранились оставленные нами вещи.

Из-за почти непрерывных дождей Чуя ежедневно прибывала, а окрестные альпы покрывались снегом. Я не надеялся вернуться берегом Чуи до места ее впадения в Катунь, так как этим путем можно ехать лишь осенью, когда спадет вода. Следуя этой дорогой, приходится часто переходить Чую, что конечно возможно, если едешь без багажа, но с вещами, которые могут пострадать от воды ехать этим путем неразумно. Поэтому, я снова должен был избрать дорогу через Айгулакские альпы, и, по мнению калмыков, нужно было спешить, так как иначе при глубоком снеге и этот путь мог оказаться закрытым и пришлось бы ждать, когда Чуя покроется льдом. Все это вместе взятое, а также наступление осенней погоды побудило меня отправиться 6 августа, после того как я предпринял несколько небольших походов в степь.

На обратном пути я заметил, что почти все калмыки сменили свои стоянки и избрали места, защищенные лесом которые более удобны для зимовки. Так, во всей Курайской степи, которая недавно была густо заселена - и где в разных местах стояло около 50 юрт - я не встретил ни одной юрты. Это делает осеннее путешествие крайне неприятным, так как здесь нелегко получить лошадей, ибо убежища калмыков настолько скрыты, что разыскать их невозможно. Да и сами калмыки в это время крайне неохотно идут в проводники, а багаж, который им поручен, нередко и с лошадьми, бросают на произвол судьбы, лишь бы только избавиться от этого дела. Так случилось и со мной уже дважды, и требовалось строжайшее внимание, чтобы избежать таких неприятностей в дальнейшем. У Муна встретили мы две юрты, а дальше, до самого Айгулака, не было ни одной. В Айгулаке, куда мы прибыли вечером 10 августа, назавтра оказалось очень трудно найти проводников и лошадей. Так как дорога через горы совершенно испортилась, калмыки не желали давать лошадей, говорили что у них нет лошадей, прятались и разбегались, когда их искали. Угрозами, но еще более уговорами и маленькими подарками я, наконец, склонил некоторых на свою сторону и в итоге довольно поздним утром, под дождем и снегом, мы направились по дороге в горы. Но не успели мы одолеть и две трети подъема, как нас настигла ночь и вынудила сделать остановку. Следующий день выдался ясный и благоприятствовал переходу через горы, чьи вершины были покрыты свежевыпавшим снегом. К вечеру мы достигли долины Ейлагуша, где больше не стояло ни одной юрты.

13 августа через Сершальские горы мы вышли к Катуни, где стояло множество юрт и куда перебрались почти все калмыки из долины Ейлагуша. Произошло это главным образом после уборки урожая, которая недавно окончилась. Поскольку он был невелик некоторые семьи со своими стадами и жилищами перевалили через горы. Мы раздобыли здесь лошадей и отправились к переправе через Катунь. Катунь поднялась еще выше, чем во время нашего последнего перехода, и теперь переправа была чрезвычайно опасной. Лодку раз снесло совсем близко к нижнему порогу, а напоследок, когда я переправлялся, лодка, накренившись, зачерпнула так много воды, что мы чуть не пошли ко дну. На обоих берегах видны благодарственные жертвы калмыков за счастливую переправу - ленточки и тряпицы, привязанные к ветвям деревьев. Радуясь тому, что мне удалось переправиться, я тоже повесил большую ленту на одно из деревьев, заслужив одобрение сопровождавших меня калмыков. В тот же день мы продолжали свое путешествие, но, застигнутые проливным дождем, вынуждены были сделать остановку близ юрт у Большого Улагана. Там жили мои старые знакомые, которые меня приветливо приняли. Дождь продолжался всю ночь и еще более усилился к утру, в то время как в невысоких горах выпал глубокий снег.

Подъем на Четикаман - дорога на него очень крутая, а при такой погоде и скользкая - был чрезвычайно труден, и, кроме того, мы еще немало пострадали от града, который гнал нам навстречу сильный ветер. В этот день мы не смогли уйти дальше Оелеты, где оказались юрты. Гроза с дождем, а потом и со снегом, покрывшем все вокруг, вынудила нас, окоченевших и промокших до нитки, прервать путешествие. Не найдя сухого местечка, чтобы разбить палатку, мы поневоле должны были ночевать в тесной грязной юрте, причем нас порядком вымочил дождь, попадавший в плохо крытое жилье. Утром 15 августа мы увидели всю округу в белом снежном покрывале и я поспешил расстаться с этой негостеприимной местностью. Мы переправились через Урсул и проехали долину, где он протекает и где теперь попадались тоже лишь немногие юрты. Юрта зайсана Кучугеша была единственной, которая с весны и до настоящего времени оставалась стоять на одном и том же месте.

Достигнув устья Кеньги, мы хотели вечером устроить привал у нескольких юрт, стоявших там, но абыс, который вышел из самой богатой юрты, попросил меня отказаться от этого намерения и проехать с полверсты выше, где также, мол, стоят юрты. Здесь будут-де праздновать баеран, т.е. праздник жертвоприношения, и поэтому мы окажемся помехой. При этом он показал мне двух лошадей и овцу, привязанных к березе неподалеку от юрты, и объяснил, что одна из этих лошадей, еще прежде посвященная доброму духу, будет заколота вместе с овцой, другая же должна быть освящена вместо нее. Я вошел в юрту, которая оказалась по-праздничному украшенной и увешанной лентами: все дорогие вещи, например шелковая материя и другие предметы, были вынуты из сум и служили теперь украшению юрты. Я внял просьбе и ушел к дальним юртам. Но когда стемнело и до нас издалека глухо донесся бубен шамана, я сел на лошадь и поехал туда, чтобы быть очевидцем празднества, что мне не запрещалось. Там собралась толпа людей, которых, можно сказать, привлекла конина. Кам в своем священном одеянии, обвешанном металлическими вещицами, звериными хвостами и тряпками, в круглой, украшенной совиными перьями, шапке, в сапогах, которые заканчивались кривыми железными крючками, вторил своим голосом глухому тону барабана. Он совершал свое действо почти совершенно так же, как было описано выше, только все было праздничнее, и он порой крутился с необыкновенной скоростью на одной ноге. Я не стал дожидаться конца церемонии и вернулся в свою палатку еще до наступления темноты, когда должны были забить лошадь и овцу.

Глубокий снег лежал на вершине, разделяющей истоки Ело и Ябагана; когда мы переходили ее, была холодная и ясная погода. На следующий день мы достигли Кана, где демич Баран принял меня как старого знакомого, всячески выказывая свое дружеское расположение. Густой дым, причина возникновения которого осталась мне неизвестной, окутал окрестность и скрыл даже близлежащие предметы, хотя погода была совершенно ясной.

В соседней юрте вечером я снова услышал заклинания кама. Он колдовал над маленьким мальчиком, страдавшим от большой паховой грыжи. Поскольку я встретил здесь жителя Змеиногорска, который часто был в этих краях по торговым делам и калмыцкий язык знал лучше моего толмача, то спросил его о смысле заклинаний. Суть их вкратце такова: абыс начинает с взываний к доброму духу (Кайрахану) и поет: «Приди ты, Кайрахан, с высоты, приди же, Кайрахан, из глубины, и из реки, с горы, из долины» и т. д. Затем он сообщает, что этот добрый дух, наконец, вызван и певуче спрашивает его: «Ты Кайрахан, с высоты (или тот, который теперь явился), сообщи, какой Шайтан (злой дух) вселился в больное место, - Шайтан воды, воздуха, огня или земли?». Треть песни состоит из того, что кам просит вызванного Кайрахана помочь изгнать изобличенного Шайтана и за это обещает положенную жертву - овцу или лошадь. Произносится всего несколько слов, но благодаря своеобразной манере пения, растягиванию отдельных слогов, мелодии без текста и частому повторению (например, постоянно слышится слово «Кайрахан»), часто это длится всю ночь напролет, причем абыс нередко доводит себя до страшных судорог, беснуясь с пеной у рта, а затем совсем без голоса, с осоловело выпученными глазами и темно-синим лицом, бессильно опускается на землю.

18 августа я покинул Кан, а вместе с ним и стойбища калмыков, и в этот же день доехал до первой русской деревни Чечулихи. Пробыв там несколько дней,- которые я бы посветил обследованию окрестных гор, если бы не плохая погода и нехватка лошадей - я выехал в Змеиногорск. В деревне Белой я встретил управляющего Колыванской шлифовальной фабрикой, занятого отправкой добытого здесь гранита, о котором я упоминал выше. Гранит транспортируется на плотах от устья Белой вниз по Чарышу до Оби и затем по ней в Барнаул. Вечером 29 августа я приехал в Змеиногорск, где дождался статского советника Ледебура, который прибыл 12 сентября. 18 сентября я отправился с ним через Локтевский завод в Барнаул, где мы были уже 26 числа этого месяца.