Глава вторая. ПРЕБЫВАНИЕ В ЧЕЧУЛИХЕ

Деревня Чечулиха, обязанная своим возникновением нескольким крестьянам переселившимся сюда два года назад с Прииртышья, есть крайнее с этой стороны русское поселение, граничащее с областью кочующих калмыков. Расположена она исключительно красиво. Селение стоит на берегу Чарыша, который здесь хотя и не особенно глубок и не широк, но очень стремителен. На противоположном берегу высится Хазинская вершина, подножие которой покрыто лиственницей, сибирским кедром и пихтой. Довольно острая и круто обрывающаяся вершина скалиста и бывает свободна от снега лишь в июне и в июле. Сама деревня построена в долине, которая террасами поднимается и сужается к северу, где горы, тянущиеся по обе стороны долины вдоль Чарыша, соединяются и дальше высятся уже под названием Чечулихинских альп. Горная цепь, которая тянется вдоль Чарыша, состоит частью из сланца, который лежит большими пластами на очень крутом южном склоне - береге Чарыша. Поскольку этот склон в течение большей части дня освещен солнцем и черные плиты сильно нагреваются, то здесь оказались первые цветущие растения, и мучительное карабкание на эти скалы, на которые я отправился в первый же день моего пребывания, было вознаграждено довольно богатым сбором весенних растений.

Пополудни меня навестил старый калмык, юрта которого находилась неподалеку, со своим сыном. Они только что вернулись с охоты, и оба были с ружьями. Все, что я при этом увидел, было для меня ново и интересовало чрезвычайно, так как большая часть моего путешествия должна была проходить по местам, заселенным этим народом, с которым я хотел познакомиться обстоятельно. На калмыках были овчинные тулупы - обычная их одежда зимой и летом, которая надевается прямо на голос тело, и только наиболее богатые носят рубахи, сшитые, как правило, из синей хлопчатобумажной ткани, довольно короткие, спереди открытые для запахивания. Тулуп стягивался поясом, унизанным латунными украшениями, с правого боку к нему был прикреплен короткий нож, на левом висело на длинном ремне огниво с кожаным мешочком. В нем вместо трута хранился запал, изготовленный из войлочных листьев различных растений, главным образом большого лопуха и некоторых полыней. Огниво было крест-накрест заткнуто за пояс. Голова, бритая наголо вплоть до толстой косы, что свешивалась с макушки, была покрыта бараньей шапкой. За чрезвычайно широкое голенище сапога был засунут кожаный кисет с табаком в форме плоского кувшина с узким горлышком. Трубка, лежащая в кисете, была железной, головка и чубук ее были выкованы из одного цельного куска около фута длиной, а головка была настолько мала, что в ней едва умещался табак, взятый кончиком ножа. Трубки эти калмыки изготовляют сами.

Другим образцом их работы были кованые железные пули, которые тоже висели у пояса в кожаном мешочке. Они были очень круглые и гладкие и точно соответствовали дулам их ружей. Ружья, называемые ими «мультук» или «турка», тоже их собственного изготовления, сделаны они неуклюже и грубо, но бьют далеко. Длина ствола составляет четыре-пять футов и более, он толстый и потому тяжелый, поэтому для прицеливания и стрельбы его подпирают двумя длинными, согнутыми в виде рогов подпорками, которые посему называются рогами и прикрепляются к ружью. Порох воспламеняется с помощью фитиля, представляющего собой шнурок, лежащий в канавке приклада, конец этого шнурка зажат в подвижной железной детали, подводящей горящий шнурок к полке.

Люди эти выглядели очень бедными; я одарил их табаком, чем они остались очень довольны. Я слышал, что в шести верстах отсюда вверх по Чарышу, у впадения в него р. Талицы стоят калмыцкие юрты, и мне захотелось поближе познакомиться с жилищами и образом жизни этих людей, поэтому 7 апреля я сделал туда небольшой крюк. Мы направились в горы, расположенные вдоль деревни, а затем снова спустились к Чарышу, вверх по течению которого доехали до Талицы. Но поскольку на нашем пути не встретилось ни одной юрты, а только признаки калмыцких жилищ в виде жердей для постройки юрт, низеньких деревянных полок для сушки табака и т. п., то мы двигались по Талице и, проехав еще некоторое расстояние, заметили в лесу очень бедную с виду юрту. Она была конической формы и состояла из жердей, которые были воткнуты по окружности, вверху сходящимися в острие, и частично покрыты войлоком. Острие было оголено, чтобы дать ход дыму, второе отверстие, обращенное на восток, служило входом в юрту, а дверь заменял четырехугольный кусок кошмы. На деревьях вокруг юрты были развешаны утварь и запас мяса - павших животных или битой дичи. Хозяин юрты при нашем приближении вышел и поприветствован нас, мы спешились и вошли в юрту. Посредине юрты был очаг, на котором стоял большой котел с варившимся мясом. Вокруг огня сидели жена калмыка с голым грудным ребенком на коленях и двое старших детей. Калмык принес кошму, разостлал ее на земле напротив входа и пригласил меня сесть. Это почетное место, которое обычно делит с хозяином самый уважаемый гость. Над этим местом висят идолы - грубо вырезанные из дерева или кремня человеческие фигурки, украшенные кораллами. Как раз надо мной висели останки орла - лапы с когтями и на мой вопрос, что это значит, калмык ответил мне русским словом «бог». Такая же мертвая птица сушилась. Рот маленького деревянного божка был помазан жиром.

Калмык извлек из своего сапога кисет, набил свою железную трубку, раскурил ее и передал мне. Так обычно оказывается почесть. Я ответил тем же, передав хозяину свою трубку. Большая деревянная головка и гибкий чубук, сплетенный из конского волоса, были предметом его особенного восхищения и он с благоговением поднес трубку к голове и передал ее мне обратно, сделав несколько затяжек.

Мы вышли из юрты и отправились обратно через Чарыш, его левым берегом до места напротив деревни, где мы снова переехали Чарыш, вода в котором убыла. На этом пути со мной случилось небольшое происшествие лошадь выбросила меня из седла и я упал в небольшой ручей, из которого хотел зачерпнуть воды. Вечером я наслаждался прекрасным зрелищем, которое представляло собой разделившееся на множество рукавов пламя, быстро охватывающее горы. Его даже в горах называют палом.

На следующее утро меня снова навестили калмыки. На сей раз это был не кто-нибудь из простых, а зайсан, или князь, по имени Митрей, который приехал сюда поохотиться в сопровождении другого калмыка из окрестностей Черного Ануя, где он кочевал. Этот старик получивший от русского правительства, как и прочие калмыцкие князья чин майора, потомственное дворянство и, кроме того, две золотые медали в награду за верную службу ни своей одеждой, ни своим поведением, ни образом жизни вообще не отличался от остальных калмыков. Я постарался угостить его как можно лучше - чаем и водкой, кроме того подарил им пригоршню турецкого табака и 50 змееголовок (по-калмыцки «джилан-баш» от «джилан» - змея и «баш» - голова, искаженно «еламбаш»), (Раковина ужовки-каури. - Прим. перев.) хотя и в то время еще не знал, для чего они их употребляют. Он сначала не хотел брать у меня эти безделушки, так как ему нечем было отдарить меня, но в конце концов решился, поскольку я пообещал побывать в его юрте.

Во время экскурсии, которую я совершил в окрестные горы, меня застиг снег, в изобилии выпавший на отдаленных высоких горах, в остальное время дня погода стояла такая же холодная и дождливая.

10 апреля я совершил прогулку за Чарыш и вверх по его течению левым берегом. Река Хаир-Кумын, которая в восьми верстах от Чечулихи впадает в Чарыш - один из самых значительных притоков его и, возможно, даже мощнее, чем Чарыш выше этого места. Вода Хаир-Кумына исключительно прозрачна а течение - быстрое. Мы пересекли эту реку, а несколько выше и Чарыш, на правом берегу которого горные склоны были уже украшены множеством красивых растений. Возвращались мы снова по левому берегу, так как правый образовался из крутых гор, которые во многих местах отвесно обрывались в реку.

12 апреля произошло исключительное событие. Когда я пополудни возвратился из небольшой поездки в горы в комнату ко мне ввели одного горнорабочего из Змеиногорского рудника, который недавно прибыл сюда с товарищем и заработал у здешних крестьян немного денег. Он был бледен и дрожал всем телом с выражением страха и ужаса на лице. Взволнован был и один из моих людей, который привел этого человека. На мой вопрос, что с ним, горнорабочий рассказал следующее.

Решив возвратиться домой, они пошли за своими пасущимися на воле лошадьми, чтобы ночью отправиться по окольной дороге, так как им стало известно, что их подстерегали коргонские беглые, проведавшие о том, что у них скоплены деньги. В версте от деревни на горных склонах, где я сегодня побывал, трое коргонских беглых напали на его спутника, который отстал, чтобы поправить седло, а трое других устремились в погоню за ним самим. Он избежал верного разорения благодаря быстроте своей лошади, так как один из разбойников при спуске упал вместе с лошадью. Рабочий просил моего содействия, чтобы я велел деревенскому старшине освободить пленного казенного рабочего и дать им сопровождающих, для отъезда отсюда. Я же посчитал более разумным послать своего проводника, братья которого находились среди беглых, и с его помощью содействовать выдаче пленника. Едва я отпустил его, как сразу же услышал выстрелы и увидел разбегающихся жителей деревни. Мой проводник вернулся и сообщил, что разбойники уже около деревни. Крестьяне теснились у меня в комнате и просили о помощи, которую я им, конечно, не мог оказать, так как сам попал в довольно затруднительное положение. Я посчитал, наконец, за благо самому выйти навстречу тем людям и посоветовать им воздержаться от дурных действий против жителей деревни и против меня. Двое моих людей последовали за мной.

Я поднялся по горному склону и к моему удивлению увидел двенадцать здоровенных молодцев, каждый из которых был вооружен одним или двумя ружьями, двумя пистолетами, саблей и длинным ножом и превосходно держался в седле. Один крестьянин, перед чьей избой они остановились, вынес полное ведро водки, чтобы их умилостивить. Когда я подошел, они приветствовали меня, назвав по имени, чтобы показать, что хорошо меня знают. Я увещевал и просил их от имени всей деревни не чинить никакого насилия ни над ее жителями, ни надо мной, чтобы не понести строгого наказания. Они поклялись, что мне, как врачу, который нужен людям, не следует их бояться, ведь некоторые из них обязаны жизнью помощи врача, что даже в моих экскурсиях, в коих они меня часто видели, они охотно, если я в этом буду нуждаться, окажут мне всевозможную помощь, разделят со мной в горах пищу и питье, дадут лошадей для дальнейшею пути и даже там, где нельзя проехать на лошади, пронесут меня на руках, потому что они слышали, что я хорошо отношусь к их брату. Затем они выпили за мое здоровье поднесенной им водки и попросили меня выпить с ними. Мой отказ ничем бы мне не помог и, наконец, я надеялся облегчить участь жителей деревни, если бы я своим согласием смог задобрить разбойников. Однако это не вполне удалось. Ведро водки скоро опустело, ибо подошедшие крестьяне тоже вынуждены были выпить; кампания стала более шумной и шла теперь от избы к избе. Добром или силой требовали и брали они все, что им казалось нужным, особенно ружья, порох и деньги и т. п. Мой хозяин, самый богатый крестьянин в деревне, на которого, казалось, больше всего покушались, лишился 50 рублей и многих вещей. Я угостил их, по их настоятельной просьбе, вином, радуясь тому, что так дешево от них отделался.

Сделав обход села, разбойники решили было идти за Чарыш, но поскольку почти все были сильно пьяны и бурная река очень поднялась, некоторые из них советовали ночевать на этом берегу, требуя на то моего позволения. Шум становился все несноснее. Их крики, постоянная стрельба холостыми зарядами из пистолетов, их воинственный вид и вдобавок их пьянство - все это представляло собой довольно жуткую картину на фоне сильного ветра, завывавшего взапуски с женщинами и крестьянскими собаками, и шума вздувающегося Чарыша. Мне пришлось в конце концов улаживать сильную ссору, возникшую между несколькими разбойниками и моим проводником, которого они уговаривали пойти с ними. Братья заставили его выпить и потому он тоже был очень пьян, так что вскоре дело дошло до драки, которая имела бы скверные последствия, ибо это был человек непомерной силы и доведенный до бешенства, он вполне мог убить кого-нибудь из разбойников. С великим трудом и благодаря ловкости одного из моих людей мне удалось отнять у него нож и заряженное ружье, а с помощью другого - оттащить его и запереть. Разбойники расположились вокруг большого костра, куда жители деревни нанесли всяческой еды, чтобы приготовить им ужин. Шум продолжался всю ночь, но некоторые из разбойников, что потрезвее, поддерживали среди остальных порядок, поэтому несмотря на пьянство, они постоянно были готовы ко всякому неожиданному нападению. И не только свои ружья и один пистолет они держали заряженными по-боевому, но имели наготове патроны с пулями в отверстиях, чтобы быстро зарядить их снова.

На следующий день, угостившись напоследок чаем у моего хозяина, они отправились дальше. День был холодный и пасмурный, шел дождь, смешанный со снегом, и Чарыш прибывал на глазах, так что перебраться через него верхом было невозможно большинство разбойников переправились в лодках (причем они часто стреляли), но некоторые разделись донага и поплыли, держась за конские гривы. Сильное течение далеко сносило их, и человек с лошадью нередко на мгновение исчезали под водой. Стало совсем холодно, и склоны гор покрылись снегом до самых подножий, поcле чего уже к ночи прояснилось и сильно похолодало. Мороз достигал к утру 2,5° R, но ничем не повредил растениям, и только ирисы, которые должны были вот-вот расцвести, потеряли все свои сильно развившиеся почки.

15 апреля я побывал в калмыцких юртах, поставленных у Чарыша, примерно в 20 верстах от Чечулихи выше по его течению. Мы пересекли Чарыш, Хаир-Кумын, затем небольшую реку, именуемую Ергол, и, наконец, три маленьких ручья, которые называются Котлы. Напротив одной особенно высокой горы, которую калмыки называют Чечаташ, мы снова перебрались через Чарыш и по его правому берегу выехали в довольно широкую долину, раскинувшуюся у подножня этой горы.

Гора Чеча отличающаяся от остальной цепи как своей высотой, так и своим видом, примечательна в истории калмыков. Она остроконечна и очень крута; с южной стороны, как и все горы этой местности, она совершенно голая и почти недоступна, с северной же стороны покрыта густым лесом. В давние времена, когда калмыки хотели освободиться от владычества китайцев, сюда, по их словам, бежал зайсан Чеча со своими родственниками и людьми и долго здесь скрывался от преследований китайцев, которые, однако, все-таки напали на его след. Долго защищался осажденный князь. Потом китайцы подожгли лес, а с противоположной стороны бросились на штурм позиции калмыков, которые в конце концов были побеждены превосходящими силами противника и частью перебиты частью же, в том числе и сам Чеча приняли смерть, бросившись со скалы. Речка Чеча, которая, как и гора получила название от имени этoгo героя, впадает в Чарыш, гораздо ниже, с правой стороны.

Долина перерезана многочисленными рукавами Чарыша, которые образуют небольшие острова, поросшие низеньким лесом. Река здесь еще не велика и мелка, течение ее гораздо медленнее, нежели ниже устья Хаир - Кумына. В этом месте мы видели пять юрт разной постройки, стоящих довольно далеко одна от другой. Некоторые имели вид вышеописанной юрты, другие, побогаче, были гораздо изящнее. Они состоят из круглой деревянной вертикальной, приблизительно в рост человека, решетки, с прикрепленными к ней жердями, которые, сходясь верхушками, образуют усеченный конус такой же высоты, что и сама решетка. Внутри юрты она подпирается другими жердями, а сверху крепится к обручу, который служит дымоходом. Все это покрыто толстым слоем войлока, рама окружает обращенное к востоку отверстие, завешанное красивой, пестро вышитой кошмой. Весьма редко и то лишь в очень богатых юртах, видел я деревянные двери. Убранство юрт было почти всюду одинаковым, и мне хочется коротко его описать сейчас, чтобы избежать повторений в будущем.

Когда входишь в юрту через дверь, которую всегда стараются сделать на восточной стороне, обычно видишь справа большой кожаный сосуд, почти в рост человека, прикрепленный к юрте при помощи жерди; он четырехугольный, но иногда округлый, несколько выше середины сразу же суживающийся вдвое; в него воткнута более чем саженная жердь. Верхнее отверстие закрывается недубленой звериной шкурой, а у земли находится другое небольшое отверстие, которое затыкается затычкой. В этот сосуд сливается надоенное за день молоко, независимо от того, от какого оно животного. Молоко в нем очень быстро скисается, так как сосуд никогда не бывает чисто вымытым и постоянно содержит свернувшееся молоко. Если кто-нибудь из обитателей юрты или гость не занят делом он подходит к этому меху (по-калмыцки «турсук») и жердью начинает мешать и колотить его содержимое, пока не устанет. Это скисшее молоко составляет главную пищу калмыков и, пожалуй, его можно бы назвать вкусным, если бы только оно чище приготовлялось. Стоят здесь, кроме того, и многие другие сосуды, большей частью для хранения свежего молока, и подойник. Все это изготовлено в основном из кожи, но иногда снаружи густо оплетено хворостом. Турсуки меньшего размера, особенно те, которые служат для хранения водки, изготовляемой самими калмыками, часто внешним видом напоминают желудок, с той лишь разницей что шейка, соответствующая пищеводу, находится посередине.

Постель состоит из положенных друг на друга войлоков и ковров. Обычно я видел в юрте только одну постель, даже там, где в семье насчитывалось более десяти человек. Справа от постели, и почти как раз напротив входа, лежат - в зависимости от достатка хозяина юрты - 4, 8 и даже 16 кожаных мешков, которые обычно складываются рядом и один на другой в два ряда, в них хранятся пожитки калмыков, состоящие главным образом из шкур, одежд, мехов, кусков хлопчатобумажной и шелковой ткани, кирпичного чая и т. п. Эти мешки, или вернее переметные сумы устроенные так, что их можно попарно приcтегивать к лошадиному чехлу изготовляются у богатых хозяев из красной кожи, отделываются разноцветным сафьяном и покрываются ковром. Вместе с очагом они составляют самую важную часть приданного. Над этим висят всевозможные идолы, отчасти уже описанные выше; cлева от двери вешается мужская утварь, как-то топор, ружья, ягдташи и т.п. Внизу почти всегда бывает протянута веревка и к ней привязывается ягненок или козленок, чьих матерей доят два или три раза в день. Посредине юрты находится очаг, сложенный часто из нескольких камней на которых стоит котел. Только богатые и кочующие по соседству с жилищами русских калмыки владеют железным треножником, котел с которого снимается редко. Над очагом обычно есть приспособление на коем развешиваются для просушки различные вещи. Иногда над ним устроена еще деревянная решетка, на которой коптится сыр. Позже этот сыр нанизывается на шнуры и вывешивается перед юртой на высоких жердях для просушки. Другие сушат его, раскладывая на войлоке, покрывающем юрту. В некотором отдалении от юрты всегда вбита жердь или столб, к которому привязываются лошади. Таково обычное устройство всех юрт, в них поддерживается строгий порядок, например большой мех с молоком никогда не помещается слева от двери, а веревка, к которой привязывают ягнят, никогда не бывает справа.

Я побывал во всех пяти юртах. В первой пили чай. Старая калмычка пришла в гости, все сидели вокруг огня, на котором стоял большой котел с чаем. Хозяйка то и дело наполняла большие деревянные миски, которые быстро пустели. Во второй юрте было двое калмыков, они без всякого дела сидели у огня и раскуривали табак. Как только я вошел, один сразу же протянут мне свою трубку. В ответ на эту любезность я вынул сигару, раскурил ее и передал калмыку, который нимало этим не был изумлен и сильными затяжками с видимым удовольствием втягивал и жадно глотал дым. Затем он передал ее другому, который тоже сделал несколько затяжек после чего подал ее только что вошедшей хорошенькой девушке-калмычке. Девушка - как я узнал невеста - была одета в красиво отороченный мерлушкой овчинный тулуп, который мало отличался от одеяния мужчин. Голову ее покрывала также меховая шапка, верхняя часть которой была из красного сукна. Главное украшение составляла весьма привлекательная прическа. Голова была не стрижена, и блестящие черные как смоль волосы, заплетенные в восемь тугих кос, ниспадали на спину. Эти косы, украшенные множеством змееголовок, большими стеклянными бусами и перламутровыми пуговицами величиной с серебряный рубль, при каждом сильном движении издавали звон. В последней юрте я впервые увидел бубен шамана, который представлял собой o6pуч около полуфута в высоту и двух футов в поперечнике, с одной стороны обтянутый кожей. Внутри виднелась довольно широкая деревянная планка в длину диаметра, вырезанная в форме грубой стрелы, на конце которой было резное подобие человеческой головы с звенящими латунными пуговицами вместо глаз, ниже головы был прикреплен железный поперечник, доходивший с обеих сторон до круглого обруча, на который были нанизаны железные кольца и другие звенящие металлические, предметы.

Несколько находившихся в юрте женщин проявили большое любопытство, когда я извлек коробку с насекомыми, чтобы вложить туда только что найденного мной жука. Они жадно уставились на булавки для прикалывания насекомых, но когда я дал им несколько штук, они долго их рассматривали, удивляясь, что те без ушек, и поэтому вернут их мне за ненадобностью. Поздно вечером я той же дорогой вернулся в деревню.

Так как я вынужден был отправить одного из моих людей в Змеиногорск и разрешил моему проводнику в приближающиеся пасхальные дни навестить своего отца в пос. Коргон, то в последующие дни не мог предпринять ни одной большой экскурсии, а бывал лишь в близлежащих горах, где собрал хоть и не богатую, но прекрасную коллекцию растений и насекомых.

Высокие горы, поднимающиеся над альпийской областью, были еще покрыты глубоким снегом, но у меня не хватаю терпения ждать и поэтому я поднялся, насколько это было возможно, на Хазинскую гору, вершина которой, многообещающая в более позднее время года, была постоянно перед глазами. Попытка удалась не вполне; когда я добрался до снега, то вынужден был вернуться. Но эта экскурсия вознаградила меня некоторыми новыми растениями. По пути мы натолкнулись на косулю, которая при нашем неожиданном появлении в десяти шагах от места ее отдыха долго оцепенело смотрела на нас, не двигаясь с места, а затем с необыкновенной быстротой скрылась.

Возвратившись в деревню, я увидел калмыцкого начальника (демича) по имени Баран, который прибыл сюда от устья Кана, впадающего в Чарыш приблизительно верпах в 50 выше нашей деревни. Прибыл он сюда со своим сыном и племянником, услышав о том, что приехал врач, которого он хотел просить помочь последнему. Мы быстрое ним подружились, так как он, хотя и мало-мальски, но говорил по-русски, и мы взаимно угостились трубками после того, как я подарил ему немного табака. Он был один из самых богатых калмыков этой местности, но все же жаловался, что минувшая крайне неблагоприятная зима лишила его 350 овец, 50 коров и многих лошадей. Через двух жен, взятых им, он породнился с двумя князьями, или зайсанами, и поэтому пользовался большим уважением. Благодаря своему рангу демича он состоит в непосредственном подчинении зайсану и начальствует над всей местностью от бассейна р. Кан до ближайших русских поселений. Под началом одного зайсана обычно состоят три-пять таких демичей. В их подчинении находятся «шуленги», которых тоже мало, а иногда бывает еще более низкий ранг под названием «арбанака», т. е. «начальствующий над десятком человек». Все прочие калмыки равны между собой и отличаются друг от друга только численностью стад и прочих богатств.

На следующий день утром ко мне снова зашел демич и с любопытством наблюдал за тем, как я перекладываю растения. При появлении каждого нового растения он говорил, указывая на него, несколько слов, на что сын, стоявший тут же утвердительно кивал головой. Полагая, что слышу сплошь калмыцкие названия растений, я немало удивлялся наблюдательности этого народа, от которого ожидал гораздо меньшего. Впрочем, когда я справился об этом точнее, желая записать названия, то к своему огорчению, узнал, что те слова не означали ничего иного, как красные, желтые, белые, голубые цветы и т. п., и что у калмыков есть названия только для наиболее общеупотребительных древесных пород и очень ограниченного числа других растений.

Сегодня я съездил через горы в с. Коргон, причем собрал немало очень интересных растений. Прибыв в поселок, я застал там моего человека, которого посылал в Змеиногорск. Он возвратился в сопровождении еще одного помощника и толмача и привез мне все необходимые веши для дальнейшего путешествия в район обитания калмыков. Через самое непродолжительное время мы отправились в обратный путь и к вечеру снова были в Чечулихе.

29 апреля я побывал в краях, до которых пока не мог добраться, - Чечулинских альпах. Они лежат к северо-западу от деревни, и в них берет начало речка, от которой деревня получила свое название. Дорога туда пролегает вдоль этой речки, большей частью по лесистой, дикой местности. На вершине лежало еще много снега, и вегетация сильно запоздала. Дремучий кедрач, простирающийся до самой вершины, служит местом обитания для множества медведей; и мы слышали вдали рев одного из них, видимо взбиравшегося на дерево. Здесь во множестве встречается бурундук - в высшей степени юркий зверек, который своей ловкостью свел на нет все наши старания его поймать.

Сильная гроза с проливным дождем и градом вынуждала нас спешить домой, однако из-за сильного ливня пришлось сделать остановку и искать убежища под огромной нависшей гранитной скалой. Затем мы ехали очень быстро, и я неудачно упал с лошади на каменистую почву. Я потерял сознание, однако вскоре очнулся, отделавшись лишь небольшим шрамом на лице.

Мое снаряжение для дальнейшей поездки уже было готово. Однако толмач, которого мне прислали, попросил отпустить его на три дня, так как он, по его словам, не готов к столь длительному путешествию и должен еще многое сделать в собственном доме. Я уступил его настойчивым просьбам, поверив обещанию вернуться точно в назначенный срок, однако я напрасно ожидал его возвращения. За это время я совершил немало экскурсий, главным образом по окрестностям дер. Коргон, причем мне приходилось подниматься на некоторые вершины, причисляемые к Коргонским альпам. Но результатом этих трудных восхождений оказалось лишь небольшое количество растений, которые как раз показывались из-под таявшего снежного покрова. Мое желание подняться на собственно Коргонские альпы, до самой их вершины, и побывать в каменоломне осуществить не удалось в тех местах лежало еще много снега, а дорога была в высшей степени трудной. Да мне и отсоветывали это делать, так как там находилось убежище упомянутых беглых, которым могло показаться, будто я хочу их выследить и предать.

Лошади которых я получил для разведывания местности на время пребывания в Чечулихе, тоже страдали от почти ежедневного перенапряжения, одна даже пала, а остальные тоже были близки к этому, так что мне в конце концов пришлось продолжать свои экскурсии пешком и лишь по ближайшим окрестностям деревни. Погода также была крайне неблагоприятной, и реки сильно разлились из-эа ливней и сильного таяния снегов даже на высоких горах.

Все это побуждало меня продолжать свое дальнейшее путешествие, но задерживало отсутствие толмача Уже прошла неделя сверх срока, и я хотел было уже послать одного из своих людей в г Чарыш, чтобы выхлопотать себе, если не прежнего, то нового толмача, как 9 мая толмач наконец, явился хотя и не прежний, который сказался больным, а другой.