Глава третья. ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА К ЧУЕ, ВОЗВРАЩЕНИЕ В УЙМОН

Упаковав к отправке собранные до сих пор натуралии, мы переправились в лодке через Чарыш, сопровождаемые четырьмя своими людьми и всеми жителями деревни. Наш караван состоял из 20 лошадей, часть которых была завьючена нашими припасами и инструментами часть же служила для верховой езды. Кроме того, в караване было еще пятеро крестьян - коноводов вьючных лошадей. Арьергард составляла большая лодка, которую поставили на колеса и везли до Хаир-Кумына, так как вода в Чарыше сильно поднялась и переправиться на лошадях было нельзя. Эта двойная переправа через Чарыш и Хаир-Кумын отняла так много времени, что мы только к ночи достигли котловины напротив г. Чечи. Здесь мы разбили свою палатку, защитившую нас от проливного дождя, который вскоре перешел в сильную грозу.

Уже с раннего утра 12 мая солнце пекло так жарко и было так душно, что опять началась гроза, которую нам пришлось пережидать. Я послал своего толмача в сопровождении двух людей на тот берег, чтобы попросить у калмыков лошадей для дальнейшего путешествия, и вскоре показались четыре калмыка с 18 лошадьми. Некоторые из них были пьяны, так как накануне всю ночь бражничали на празднике. Лошадей я получал у калмыков каждый раз без всякой платы деньгами и товарами, за исключением небольших подарков, которые я давал по своему усмотрению. Чаще всего мне не нужно было даже предъявлять приказ губернатора, поскольку они, видя, что я приезжаю на калмыцких лошадях, уже знали о своей обязанности препровождать меня в дальнейшем.

Поездка в сопровождении калмыков казалась мне очень занимательной и приятной. Сидя на лошади, они всегда оживлены и очень много поют, хотя и довольно своеобразно, но совсем немелодично. Они мало берегут своих лошадей и нередко даже скачут галопом на тяжело навьюченной лошади обычно же гоняют лошадей крупной рысью. Но в этот день нам не удалось далеко уехать так как двинулись в путь мы довольно поздно, и солнце уже клонилось к закату, когда мы перебрались через р. Кечер (возможно называемый также Утурген), впадающую в Чарыш против устья Кана. Дальше калмыки не пожелали нас провожать, так как местность эта была густо заселена, и можно было легко получить свежих лошадей. Дорога вела нас в основном болотистым берегом Чарыша, который протекает по довольно широкой долине. Горы на левом берегу покрыты лесом, на правом - голые, большей частью обрывистые, и порода, из которой они состоят, часто выходит наружу.

Уровень Чарыша сильно поднялся, поэтому мы не отважились переправить на другой берег свой багаж, боясь подмочить его. Однако сам я переехал на ту сторону в сопровождении двух моих людей, чтобы до наступления темноты по возможности дальше проникнуть в горы, имевшие своеобразный вид. Но тут со мной чуть не случилась неприятность, так как, еще не привыкнув к таким переходам, я чуть было не вывалился из седла в воду, когда оступилась лошадь. Вымокший насквозь я все таки поднялся на низменные, образованные из глинистого сланца, сухие горы, которые окаймляли весьма плоскую, болотистую и довольно широкую долину на правом берегу Кана.

Глинистый сланец, образующий эти горы, по-видимому, содержит большое количество соли (горькая соль?), как это заметно даже по растительности на горах и особенно в долине, куда с дождями стекает с гор нечто вроде слабого щелочного рассола. Все домашние животные калмыков очень лакомы до этого сланца (придающего горам пепельно-серый цвет) и поедают его в таких дозах, что на пастбищах нередко можно найти целые гроты, возникшие от того, что домашний скот и даже дикие животные (которых поэтому часто подкарауливают в таких местах) посещают эти горы и выедают соленый, легко растирающийся глинистый сланец. Растений на этих горах я собрал совсем мало, но это были редкие и красивые виды.

Поскольку уже заметно стемнело, мы переехали Кан (причем чуть было не увязли в болотистых берегах) и оказались у юрты демича Барана, который был у меня в Чечулихе. Он вышел из юрты, оживленно выразил свою радость по поводу моего прибытия, снял меня с лошади и пригласил в свою юрту. Мне было приготовлено сидение из кошмы, произошел обмен трубками, которые затем перешли даже к моим провожатым. Он спросил меня, не желаю ли я попить у него чаю, и хотя меня бросало в дрожь при виде крайне грязной посуды, я принял предложение, чтобы сделать ему приятное. Большой железный котел был слегка вытерт, поставлен на огонь, залит водой и вскипячен. Затем плитку кирпичного чаю истолкли в ступе, изготовленной из деревянного чурбака (у которого раскаленным камнем была выжжена середина), высыпали в воду и бросили туда горсточку соли. Жена демича подошла к котлу с большой железной поварешкой и, черпая, довольно высоко поднимала ее и затем снова выливала в кипящую воду. Это она проделывала много раз с самым важным видом. Затем все было разлито по отдельным сосудам, котел был снова поставлен на огонь, и туда было вылито некоторое количество свежего молока. Когда оно стало закипать, был добавлен чай и снова вскипячен при частом повторении маневров с поварешкой. Теперь чай был готов. Хозяйка почерпнулa немного и вылила как жертву в огонь. Затем она разлила чай по большим деревянным мискам, наиболее чистая или, лучше сказать, наименее грязная из которых была передана мне.

Я не мог пить этот напиток таким нестерпимо горячим, каким его с необыкновенной быстротой глотали калмыки. Меня прошиб при этом холодный пот, и я никак не мог решиться взять вторую предложенную мне миску. Я велел готовить этот чай в моей собственной посуде, с теми же добавками и без сахара, пил его в течение путешествия почти каждое утро и находил довольно вкусным и питательным. Так обычно приготовляют этот напиток калмыки. Иногда они, впрочем, добавляют изрядную порцию высушенного и истолченного ячменя, от чего напиток становится еще более питательным. Он тогда напоминает сатуран бурятов, который готовится из муки, поджаренной с жиром, и даже у знатных русских, живущих в тех местах, считается излюбленным напитком. Иногда калмыки добавляют в свой чай также немного жира. Его хранят обычно в чашке, в которую вливают немного кипящего чая, чтобы жир частично растопился, затем все это отправляется в котел. Я никогда не мог решиться попробовать этот последний столь неаппетитно приготовленный напиток.

Надо было спешить, чтобы до наступления ночи переправиться через Чарыш и добраться до своей палатки, и поэтому после недолгого пребывания я покинул юрту. Мне очень хотелось 13 мая более тщательно обследовать местность по Кану, но продолжавшийся всю ночь ливень помешал переправиться через Чарыш, который от этого разлился еще сильнее. Впрочем, погода была сносной для того, чтобы посетить горы на левом берегу Чарыша, хотя это и не дало особого успеха.

В одной из юрт. где мы побывали, нас угощали квашеным молоком («чегень», а если оно из чистого кобыльего молока, то «кумыс») и выгоняемой из него водкой - «аракой». Последняя - особенно, если она приготовляется из кумыса - самый излюбленный напиток калмыков, не очень крепкий, кисловатый и неприятный только из-за крайне нечистоплотного приготовления и хранения.

Когда я вернулся к своей палатке, то встретил толпу калмыков и среди них несколько больных, которые хотели излечиться. Я захватил лишь немногие лекарства - для собственного употребления при несчастном случае, но как мог поделил их. Среди пришедших находился также маг и врач - «кам» (отсюда «камгар» - колдовать, а также происходит русское слово «камлать»), которого русские обычно называют «абыс», а народы Восточной Сибири - «шаман». В его одежде не было ничего отличительного, но вскоре он проявил себя как таковой в колдовских штучках. Калмыки, когда они колют скотину или едят мясо, всякий раз сберегают лопатки, ибо считают, что по ним абыс может сказать всю правду. Вчера для нас был заколот баран, и мой толмач очистил лопатку и попросил кама погадать мне на ней. Он согласился на это за стакан водки и начал с того, что произнес над костью множество слов, лизнул ее в нескольких местах и т.п. Затем он встал и, оборачиваясь на четыре стороны и простирая руку с костью, бормотал всякий раз несколько непонятных слов. Потом он бросил лопатку в огонь, горевший перед моей палаткой и после того, как она некоторое время погорела, осторожно извлек ее, затушил горящие места и по выгоревшим дырам начал толковать, что во время путешествия я переживу приятное событие. Затем, пристально вглядываясь в кость, добавил, что мне предстоит встретиться с более высоким, чем я, чиновником, моим другом. Так в действительности и случилось, ибо в июне я встретился в д. Уймон с г-ном статским советником Ледебуром; но так как я и мои люди знали об этом, то легко мог узнать и он и использовать для доказательства надежности своего искусства.

Поскольку все занятие калмыков, особенно летом (зимой они обычно занимаются охотой), заключается в npисмотре за своими табунами, потому что женщины выполняют все домашние работы - шитье одежды, обработка кож, изготовление кошм, веревок и т. п., то они большую часть времени проводят в том, что разъезжают от одной юрты к другой, кутят и пируют или набивают и выбивают трубку, причем рассказывают новости, которые таким способом распространяются часто с невероятной быстротой. Я воочию убедился в том во время своего пребывания среди этого народа. Тем, что камы быстрее других узнают все новости и используют их для обмана, они могут придавать достоверность своим предсказаниям и пользоваться авторитетом. Кочевой образ жизни, который они ведут, ибо их часто приглашают издалека, чтобы полечить больных, раскрыть кражу и для многого другого, позволяет им добывать сведения, так как они останавливаются у каждой юрты, ловят, каждое слово, которое можно использовать.

14 мая. Поскольку при установившейся вчера ясной погоде вода в Чарыше сильно спала, я рано утром перебрался через реку. На том берегу меня встретил Баран, который как раз направлялся ко мне в сопровождении целой свиты калмыков. Он сопровождал другого демича, Беженка, с больным сыном и многих других больных, которые недавно собрались тут со всей округи и вчера весь день ждали у Чарыша, когда можно будет переправиться. Баран упрашивал меня заехать в его юрту, но по пути туда я услышал в другой юрте, мимо которой мы проезжали, множество голосов. Это и своеобразный спектакль перед юртой побудили меня спешиться и пойти туда. Вся моя свита последовала за мной. Юрта была битком набита народом: заболела жена владельца юрты, и абыс колдовал (камлал) около нее. Он был весь в поту от напряжения, его выпученные глаза налились кровью и голос охрип. Он сидел на почетном месте, а над ним висела его культовая одежда, вместе с его колдовскими принадлежностями. Я не мог подойти и все точно рассмотреть. На огне стоял огромный котел, в котором сварилось мясо целой овцы; теперь, разложенное в большие миски, оно было роздано гостям и поглощалось ими с большим аппетитом. Сопровождающие меня калмыки тотчас же, не раздумывая, приняли участие в этом пиршестве.

В некотором отдалении от юрты была прикреплена на двух жердях веревка с привязанной noсредине заячьей шкуркой, по обе стороны ее веревка была украшена разными пестрыми тряпицами и лентами. Перед этим стояла лошадь, привязанная к столбу, посвященная, как мне сказали, тому богу, от которого зависело исцеление больной. В некотором отдалении на небольшой огороженной жердями площадке горели кости, и кое-какие внутренности овцы, заколотой в качестве жертвоприношения злому духу (шайтану). В гриву лошади посвященной божеству («кутаю») по окончании всей церемонии вплели ленты, после чего ее отвели в табун и отпустили. С этого момента ее уже нельзя использовать ни для какой работы. и только если ее владелец беден, он может ездить на ней сам, но если же на ней поедет другой, особенно русский, она считает оскверненной и должна очищаться окуриванием. И если калмыкам понадобится принести в жертву лошадь, для этой цели обычно выбирается посвященная, а на ее место подыскивается другая.

Вода в Чарыше спала достаточно, чтобы не опасаться за сохранность наших вещей при транспортировке через нее, а Баран подобрал мне несколько рослых лошадей, поэтому я отослал одного из своих людей обратно, поручив ему позаботиться о переправе, а сам тем временем поехал в окрестные горы. Возвратившись к юрте Барана, мы увидели, что все наши веши благополучно переправлены, а палатка разбита. Меня пригласили в юрту Барана, которая в этот момент напоминала лазарет, ибо в ней собралось множество больных и все просили лекарства. Поскольку я был вынужден спрашивать их через толмача, то распросы и инструкции, которые давал, сильно затянулись и весьма утомили меня, к тому же под конец все они разом насели на меня. Я перешел в свою палатку, а больным велел идти по очереди и раздал лекарства сообразно моему ничтожному запасу. Чаще всего я наблюдал здесь у женщин случаи истерии и бледной немочи с затвердением печени, у мужчин - механические повреждения и их последствия - плохо вылеченные переломы ног, вывихи, воспаление тазобедренного сустава и т д. Изредка встречалась одна разновидность проказы, которая выражалась в нарывах на ногах и разрушении неба и костей носа, но все это не давало картины сифилиса, а более напоминаю финскую чуму. В общем же народ очень здоровый, и хронические болезни редки.

Вечером 15 мая я покинул берег Кана, и пока наши вьючные лошади шли по ровной дороге вверх по течению реки, а затем через проход между горами по ее левому берегу, я посетил каменистые, в это время года еще едва покрытые зеленью, сухие горы. Вдоль широкого болота, которое образует с этой стороны берег Чарыша, мы вышли по дороге на обширную равнину, покрытую, подобно долине Кана, очень низенькой травой: нигде не было видно ни кустика, ни деревца. Почва, как я уже отметил выше, содержит много соли, и, несмотря на скудную растительность, эти места особенно если они окружены горами, содержащими солончаковый глинистый сланец, являются излюбленными у калмыков: скот, потребляющий соли почвы, чрезвычайно упитан и сам делает себе запас на черный день зимой. Запас этот содержится у овец в курдюках, достигающих к осени значительных размеров, зимой почти совершенно исчезающих. То же, что и с курдюками происходит с горбами у верблюдов, которых я увидел здесь впервые. Так как была еще ранняя весна, горбы эти вяло свешивались и были совсем небольшими: но когда я вновь увидел этих животных осенью, то эти бугры оказались располневшими н выпрямившимися.

Болото было местом обитания множества водяных и болотных птиц, среди которых выделялась красивым оперением и странным жалобным криком красная утка. Моим людям удалось застрелить одну из этих птиц. Проехав примерно 10 верст по прямой, мы достигли берега Ябагана сильно напоминавшего Кан своим видом и своим окружением. Он, как и тот, отличается от всех рек этой местности своим спокойным. едва заметным течением и мутной водой. Здесь мы сделали остановку, так как предпринимать переход через значительный горный хребет, который здесь возвышался, образуя водораздел между протоками Чарыша и впадающего в Катунь Урсула, было уже слишком поздно.

Утром 16 мая я видел чрезвычайно интересное зрелище. Чтобы доставить нам требуемое количество лошадей, калмыки соседних юрт выгнали на широкую равнину большой табун в несколько сот лошадей и окружили его, вооружившись большими арканами, которые сделаны из веревок, скрученных из конского волоса, и предназначены для поимки лошадей. Было их человек пять. Они держали в руках свернутые в несколько раз длинные веревки и разъезжали вокруг, рассматривая лошадей, которых намеревались нам дать. Лошади, казалось, мстили в этом случае и с большой ловкостью прятались и увертывались от высматрнвающих их калмыков. Они то прижимались друг к другу, то вдруг устремлялись в двух или трех различных направлениях и с громким ржанием мчались, распластавшись в галопе. Однако калмыки всякий раз опережали их и гнали обратно, и намеченная лошадь не избегала своей участи. Поймав цепким взглядом предмет своих стремлений, в диком галопе быстро и надежно набрасывает калмык петлю на шею лошади, затем соскакивает с седла и некоторое время волочится по земле, и животное-, сдавленное петлей, усмиренное превосходством человека, делает все уменьшающиеся круги, кружась на все более ослабляемой веревке, и, наконец, утомившись, останавливается. Но понятно, что многие арканы были брошены впустую.

Дикие выкрики калмыков, ржание лошадей и их громкий топот повторяло эхо в горах, внимание было приковано к этому зрелищу: напряжение возрастало, и вскоре я то принимал сторону прекрасного, мужественного животного, которое не раз ловко спасалось от преследователя, то восхищался превосходно рассчитанным броском аркана, сделанным натренированной рукой старого калмыка.

Скоро все лошади были оседланы, багажные сумы приторочены, и наш караван двинулся в путь. Берегом Ябагана мы поднимались сначала незаметно, потом все круче, и, наконец, достигли гребня горного хребта, где мое внимание привлекли большие кучи сухого хвороста. Это была жертва за благополучный подъем на гору, которую здесь приносит каждый проезжающий калмык. Там и сям этот хворост был увешан маленькими лентами и тряпочками. Никто не отваживается прикоснуться к этому хворосту ради костра или прочего. Этот обычай проявлялся всюду, где дорога шла через высокую гору, и даже столь высоко, где уже не было ни леса, ни кустарника. Тогда вместо хвороста была куча камней.

Спускаясь, мы скоро оказались у истока р. Ело, в высоко расположенной болотистой равнине, где многие альпийские растения, особенно лютик тысячелистный, свидетельствовали о большой высоте. Низкий кустарник составляли здесь березка кустарниковая и несколько карликовых ив.

При спуске - мы должны были спешить, так как, собирая растения, удалились от шедших впереди вьючных лошадей - моя лошадь дважды упала, провалившись передними ногами в землю, подрытую сусликами. Я каждый раз при этом выпадал из седла, но ничего себе не повредил, так как из-за холодной погоды, приветствовавшей нас даже снегом, был одет в добротную шубу. На берегу Ело, недалеко от его впадения в Урсул, мы расположились на ночлег по соседству с юртами.

17 мая мы продолжали поездку вниз по Урсулу, не встретив ничего особо примечательного, разве только множество каркасов с лошадиными шкурами - здесь больше, чем где-либо,- которые видели мы и раньше. Эти каркасы остаются после жертвоприношений добрым или злым духам. Они представляют собой несколько палок, подпирающих длинную жердь, на которую навешена лошадиная шкура, а иногда и шкура другого животного. Перед этими сооружениями, если они не так давно поставлены, можно заметить два шеста между которыми натянута веревка с ленточками и тряпочками. Шкуры сильно изорваны и продырявлены, так что они уже больше ни на что не годны. Сняты они с лошади, овцы или козы (никогда не видел я бычьей шкуры), которые были принесены я жертву по случаю какого-либо празднества, чьей-нибудь болезни, или, проще сказать были съедены. Голова повернута на восток или на запад (последнее гораздо реже) в зависимости от того, доброму или злому духу приносится жертва.

Берега Урсула большей частью окаймлены небольшими рощами местного лавроволистного тополя, в которых низенькие ивы, боярышник кроваво-красный, черемуxa, желтая акация и пр. образуют приятный подлесок. Долина, по которой протекает река, не очень узка, и горы с округленными вершинами на левом берегу не высоки, однако если проследить глазом вверх по течению, то можно увидеть вдали на западе красивые альпы с широкой изолированной вершиной, с которой стекает речка. На левом берегу также видны в некотором отдалении к югу довольно высокие белки, которые отделяют эту долину от долины Катуни.

Перебравшись через речки Тоботой и Кеньгу, вечером мы подъехали к юрте зайсана Кучугеша, где и остановились. Самого зайсана не было дома, но его жена пригласила меня в юрту, угостила чаем и аракой; мы несколько раз обменялись трубками. И надо заметить, что курят здесь по обыкновению стар и млад, мужчины и женщины. При этом жена зайсана оказала мне своеобразную честь. Она часто подавала мне трубку или чай или обращалась только ко мне через толмача, многократно касаясь при этом своих кос, которые - две, как это принято у замужних женщин,- свешивались с плеч. Такое чествование кого-нибудь оказывается только знатными женщинами, ибо обычное приветствие - поднимание одной или обеих рук к голове, причем достоинство того, кого приветствуют, определяется тем, выше или ниже получается рука; к тому же они то кивают головой, то нет. Почти все люди в юрте были пьяны, жена зайсана тоже не составляла исключение полому я отказался выполнить ее просьбу - сделать ей кровопускание.

Только мы расположились вокруг нашего костра перед моей палаткой, как вдруг калмыки, которые в таких случаях обычно всегда присоединялись к нашей кампании, вскочили и поспешили навстречу подъехавшему всаднику. Это был зайсан Кучугеш. Он, сильно пьяный, слез с лошади и шатаясь, двинулся ко мне с приветствиями. Говорил разные несуразицы на ломаном русском языке и был в высшей степени груб, потому что, несмотря на требование, не получил от меня водки. Наш ужин был готов, и я со своими людьми ушел в палатку, он также попросился туда, чтобы принять участие в нашем ужине. Когда я предложил ему место у двери, он повел себя чрезвычайно буйно и потребовал стул, так как, по его словам, посещая русских, он всегда садится на стул.

Внимание зайсана привлекли наши ржаные сухари и, схватив полный сосуд, в котором они находились, он высыпал все в подол своей шубы и пошел с ними в юрту, откуда еще долго доносились его крики. На следующее утро он рано разбудил нас своим криком и смиренно извинялся за свою вчерашнюю грубость. Он просил полечить его жену, которой-де нужно пустить кровь. Она же заявляла, что решится на это лишь после того как ее подкрепит глоток моей водки. Это произошло, и после того, как операция была проделана, нас пригласили в юрту, где для меня приготовили высокое сиденье. Угостив меня чаем и аракой, Кучугеш вынул соболий мех и подарил его мне. Ученику же, который открывал вену его жене, он подарил большую волчью шкуру. Вскоре зайсан опять забуянил и начал грубить, ибо кроме водки, которой я угостил его, за ним постоянно - в то время, как мы готовились к дальнейшему путешествию, причем Кучугеш проводил нас до нашей палатки - молодой симпатичный калмык носил турсук, полный араки. Этот парень не отставал от него ни на шаг. Он останавливался там, где останавливался зайсан. и садился сзади, когда тот садился, подливая ему постоянно в большую деревянную позолоченную чашу, которую зайсан осушал. Зайсан требовал от меня водки, ржаных сухарей и других подарков и все время был недоволен тем, что я ему давал. Наконец, мне пришлось наблюдать крайне неприятное зрелище наказания калмыка, который, вопреки его приказу, отказался вначале дать лошадь для нашего дальнейшего продвижения. Поэтому я был рад, когда подготовив вьюки, смог оставить эту первую калмыцкую резиденцию.

Следуя вниз по течению Урсула, мы через некоторое время достигли р. Туюкты и верхом переехали ее. Здесь я в первый раз нашел прекрасный маральник, красовавшийся в полном цвету на крутом горном склоне. Отсюда мы скоро добрались до устья Каракола, который впадает в Урсул на противоположном берегу, где стояли юрты двух сыновей демича. Младший из них, Джигилек, симпатичный молодой человек, имел чин шуленги. По плану путешествия я должен был на обратном пути после первой поездки к Чуе доехать до д. Уймон, а оттуда ехать вверх по течению Каракола, поэтому счел более благоразумным оставить часть багажа, особенно те вещи, которые теперь мне были не нужны, здесь, чтобы иметь возможность следовать дальше налегке. Большая честность калмыков, их необычайное всеобщее отвращение к воровству, позволяли мне ничего не опасаться, и я доверил шуленге Джигилеку все оставленное, так как он обещал до моего возвращения не покидать этого места.

В тот же день мы отправились из этих юрт дальше, вниз по течению Урсула, через р. Курату, а затем перебрались на правый берег Урсула. Здесь местность имела уже иной вид; горы стали круче, сдвигались все ближе и ближе, и Урсул, сжатый скалами, несся в глубоком ущелье шумнее, чем в верховьях. Здесь он весьма широк. Переехав р. Оелету, мы продолжали свои путь правым берегом Уpcyлa в романтическом окружении: у наших ног шумел Урсул, стиснутый крутыми скалами, в больших расщелинах между глыбами, дико сваленными друг на друга, буйно рос густой кустарник из желтой акации и жимолости, которые как раз цвели. Так мы подъехали к устью Улегумена, который в отличие от другой одноименной реки, впадающей в Катунь, называется Малым. Здесь мы расстались с Урсулом, который отсюда поворачивает к востоку и, протекая меж отвесных скал, достигает наконец Катуни. Теперь Малый Улегумен служил нам путеводной нитью. Мы двигались по его левому берегу, пока не увидели за рекой несколько бедных юрт и возле них не расположились на ночевку.

Когда мы на следующее утро покинули берега Малого Улегумена, чтобы продолжать свое путешествие, перед нами возник горный хребет. Этот хребет, получивший название Чети-Каман (7 форпостов), отделяет бассейн Малого Улегумена и далее к востоку бассейн Урсула от бассейна Большого Улегумена. Хотя перевал был не очень высоким и едва достигал альпийской отметки, подъем оказался очень трудным, особенно для вьючных лошадей, из-за большой крутизны и плохой тропы, часто идущей по выступающим остриям скал.

Множество красивых растений, росших в расщелинах скал, и особенно сплошь усеянный цветами маральник, радовали глаз и заставляли забывать трудности пути. Cпуск был еще опаснее, но все также скрашивался пейзажем, которым я любовался. К западу на значительной высоте рождался Большой Улегумен, с шумом устремляясь в расположенную далеко внизу долину, ограниченную с северо-восточной стороны менее высокими горами с округлыми вершинами, покрытыми скудной растительностью, а с юга - более широкими, более скалистыми и лесистыми горами. Мы ехали мимо многочисленных юрт к Улегумену и по течению его. В нижнем течении река затеняется красивыми тополями, и из хаотически наваленных друг на друга скалистых масс на его берегу поднимаются красивые кустарники - желтая акация, боярышник, жимолость, крыжовник, малинник, черемуха и различные виды ивы. Пока я занимался сбором растений, наши вьючные лошади далеко впереди уже перешли реку, удалились от ее берегов и направились по равнине. которая вела к берегу Катуни. Я поспешил за ними и догнал их, когда они уже спускались с крутого каменистого берега к руслу красавицы-реки. Старый калмык-перевозчик, поставивший свою юрту близ переправы, представил в наше распоряжение весьма ненадежную лодку, представлявшую собой выдолбленный ствол тополя, и рассказал, что здесь недавно был исправник, совершающий поездку по Чуе, приказавший ему переправить меня со всеми вещами.

Сжатая в узком русле каменистыми берегами Катунь - крупная река, течет с бешеной скоростью. Несколько выше меняет свое направление почти под прямым углом - с юго-запада на северо-восток. Хотя здесь она глубока и кажется довольно спокойной, даже с ровной поверхностью, шум производимый двумя порогами, из которых один находится выше, другой - значительно ниже переправы, настолько силен, что человек, находящийся на противоположном берегу, лишь с огромным напряжением крича, может заставить себя услышать. Вода теперь сильно спала, но, судя по скалам, которые, по рассказам, во время половодья бывают совершенно скрыты под водой, она поднимается на 15-20 футов. В такое время вид реки и шум ее волн бывают страшны и переправа через нее становится невозможной. На песчаном берегу беспорядочно лежат большие каменные глыбы. Hа противоположной стороне круто поднимается высокая каменистая гора. На обоих берегах, как говорят, есть просверленные скалы, через которые в старину китайцы протягивали канаты, чтобы безопаснее и спокойнее переправиться через реку. Но сам я таких скал не видел. Не удалось мне также увидеть и другую скалу, ниже по течению, с отпечатками человеческой стопы, с которой связана следующая калмыцкая легенда.

Два могучих богатыря отец и сын, искали себе новое место, для поселения. Они подошли к Катуни, преградившей им путь. Тогда они решили ее запрудить. Но у них вышли все продукты и отец послал сына обратно домой, где ждали жены богатырей, чтобы запастись едой, строго наказав ему не разговаривать ни с кем из встречных, так как в противном случае не будет надежды на то, что удастся построить плотину. Долго молчал сын, но прощаясь с женой, сказал несколько слов. Между тем отец почти уже заканчивал работу, оставалось только выломить из горы огромную глыбу и кинуть ее в реку, и плотина была бы готова. Но для этого требовалась помощь сына. Когда тот пришел, им удалось общими усилиями низринуть скалу, но так как сын не послушался отцовского предостережения то утратили свою силу чары, нужные для завершения плотины, и сброшенная скала разрушила всю плотину. Отец, узнав таким образом о непослушании сына, гневно топнул ногой о скалу и покинул его. От могучего удара отпечатался след на скале. Долго сидел на месте опечаленный сын, и там, где он сидел, образовались два круглых углубления в другой скале неподалеку от первой.

Переправа продолжалась довольно долго, так как единственная маленькая лодка поднимала за раз очень немного и, кроме того, нужно было проплыть порядочное расстояние вдоль берега вверх по течению, к огромному камню, выступающему с берега в реку. Оттуда изо всех сил гребли к противоположному берегу, но течение гнало неустойчивую лодку вниз со скоростью стрелы, и, несмотря на то, что река была не очень широка, к противоположному берегу причаливали напротив того места, откуда начинали. Переправа эта - предприятие рискованное, так как из-за пустякового упущения или неосторожности лодку легко снесет к нижнему порогу, и тогда все пропало.

На противоположном берегу, тоже песчаном, где лежат наваленные в беспорядке глыбы, меня удивила пышная растительность, так как желтая акация и кизильник черноплодный здесь выросли почти в деревья и даже карликовая карагана образовала высокий кустарник. Объясняется это тем, что почва здесь часто заливается во время половодья и солнце хорошо прогревает окруженную горами долину, а сильно нагретые темные гранитные скалы ночью отдают немало тепла. К тому же только верхний слой почвы песчаный от наносов, глубже - плодородный грунт. Поэтому я нашел множество цветущих растений, каких не встречал прежде, и между прочим даже одну полынь, которая в других местах начинает цвести только в июле.

Между тем на этом берегу все было приведено в порядок, лошади переправлены оседланы и завьючены, и наш караван поднялся по узкой тропе на высокую и довольно обширную равнину. Хотя было уже поздно и начинало темнеть, я сразу заметил здесь множество гольденштендии, но цвели далеко не все. Мы не могли долго задерживаться для сбора, так как нам предстояло миновать весьма трудное место до наступления полной темноты. Этого места мы достигли после двухверстного переезда по каменистому бесплодному плоскогорью на высоком берегу Катуни. Оно называется у калмыков бом. Это опасная скальная тропа у упомянутой излучины Катуни. Берег поднимается отвесно, и по самому краю его тропа вьется в скалах, образующих остро выступающие высокие ступени, по которым лошадям приходится прыгать вверх и вниз. Почти безопаснее на таких местах доверяться более калмыцким лошадям, нежели карабкаться по тропе пешком, ибо эти умные и привычные к таким дорогам животные с удивительной осторожностью и вполне надежно рассчитывают свои прыжки, причем часто им приходится задние и передние копыта ставить вместе, чтобы удержаться на каменном пятачке. Они так напрягаются, что к концу пути бывают совершенно измотаны. Особенно трудно приходится вьючным лошадям, так как всадник точными движениями может сохранить равновесие и помочь лошади, что для вьючных лошадей исключено. Было уже темно, когда мы один за другим закончили этот переход и подъехали к группе юрт, стоящей на высоком берегу Катуни, которая имеет здесь тот же вид. что и по ту сторону бома.

Неожиданно заболел один из моих людей, что грозило задержать наше дальнейшее продвижение, так как я не мог оставить его одного в этой местности. Однако кровопускание оказало хорошее действие. После полудневной передышки он уже снова сидел с перевязанной рукой на спокойной лошади; и мы отправились к горе, которая поднималась недалеко от берега Катуни. От крохотной р. Сершалы, которая берет начало здесь, получил наименование Сершальский хребет. Другая дорога, вдоль Катуни до находившегося в пяти верстах устья Чуи и затем вверх по Чуе, из-за половодья была недоступной, так как пришлось бы многократно переправляться через Чую, которая здесь и глубока, и бурлива.

Весь наш сегодняшний (20 мая) путь состоял из подъема на эту гору и спуска с нее. Сначала мы медленно поднимались по узкой долине вдоль Сершалы, пока на большой высоте не подъехали к нескольким очень бедным юртам. С одной стороны вздымались отвесные голые скалы. Отсюда начался крутой подъем до гребня горного кряжа. где восхищал глаз густой пестрый ковер окрашенных и различные тона крупноцветных фиалок алтайских и змееголовника алтайского, как свидетельство того, что здесь совсем недавно был снег.

Погода, которая нам все время благоприятствовала, стала портиться, и снег захватил нас врасплох во время сбора упомянутых растений. Спуск с горы был поэтому крайне трудным, так как из-за дождливой погоды здесь образовалось множество ручейков, делавших почву очень скользкой; кроме того, дорога шла по густому лесу из кедрача, лиственницы и ели, где лежало множество упавших деревьев. Из-за непомерной лени калмыки, которые обязаны следить за дорогой, предпочитают делать объезды по головокружительным тропам, нежели прикладывать усилия, чтобы разрубить и убрать с дороги упавшее дерево для удобства езды. Поэтому все здешние дороги крайне неудобны, нередко опасны и доступны только привычным к ним калмыцкнм лошадям.

Спустившись с горы, мы оказались у р. Ейлагуш, которая стекает с лежащих напротив высоких альп и, протекая в северо-западном направлении по долине, образованной этими двумя горными цепями, впадает ниже Улегумена в Катунь. Проделав некоторый путь берегом реки вверх по течению, мы подъехали к нескольким юртам, хотя и бедного вида, но окруженным большим стадом овец. Затяжной дождь и наступающая ночь вынудили нас сделать здесь остановку. Скверная погода держалась весь следующий день, так что я решил, ибо не мог ждать, двигаться дальше. Однако уехали мы недалеко, так как шел снег, было очень холодно и я не мог заниматься своими делами. Скоро мы подъехали к подножию Айгулакского хребта, который в этот день мы не надеялись перевалить: из-за крайне скверной погоды мы решили не подвергать себя риску разбить лагерь на самой вершине этих альп. Ночью выпало еще больше снега, который остался лежать, что произвело на меня особенное впечатление, когда я, проснувшись утром 22 мая, увидел, что вся окрестность покрыта снегом, хотя долина, согласно моему барометру, была расположена не многим выше долины Чарыша близ Чечулихи, а ту я нашел свободной от снега еще в начале апреля.

Снег шел еще долго, и толщина снежного покрова достигала уже примерно одного фута. Местность эта не имела ничего интересного, что могло бы побудить меня переждать непогоду, и поскольку я расчитывал попасть в более интересные места, то стал торопить своих людей поскорее достать у калмыков лошадей и отправиться в дальнейший путь. Укутавшись в шубы, так как было пронизывающе холодно, мы двинулись по тропе, которая все круче поднимаясь, вела нас вверх по течению Ейлагуша. Чем выше мы поднимались, тем труднее было идти по снегу, становящемуся все глубже.

Через несколько часов подъема мы вышли на опушку леса, который умирал особым образом: выше всего стоящие деревья, достигавшие, несмотря на сильно искривленные стволы, 15-20 футов, погибли. Этот вид конца области леса присущ не только данной местности, я видел подобное на Коргонскнх, Торгусунских и других альпах. Чем же было вызвано отмирание этих деревьев? И в чем причина прекращения дальнейшего роста деревьев? Действует ли эта сила и теперь, и не опускается ли граница отмирания деревьев со временем все ниже? Или воздействие было моментальным и теперь прекратилось? Я нигде не заметил молодой поросли. Нигде не видел и следов лесного пожара, который мог бы стать причиной такого явления. Ничего я не мог знать о том времени, когда эти деревья еще зеленели.

Мы достигли, наконец, широкого хребта горы, вид которого не очень-то нас обрадовал. Перед нами широко расстилалось заснеженное ровное плоскогорье с выступающими вершинами, большей частью круглыми и отлогими, и лишь кое-где показывались остроконечные и голые невысокие скалы. Нигде круто не поднималось ни одной отдельной изолированной вершины, нигде не видно было ни одной глубокой долины - все сливалось в один колоссальный горный массив, высившийся над лесом, и представляло собой волнистую поверхность, покрытую в это время снегом. Взору не на чем было остановиться и видно не было этому конца. Этот ландшафт был освещен солнцем, и лучи его, отражаясь от белого покрова, слепили глаза, распространяя красноватое сияние, в то время как сзади нас надвигались густые снеговые тучи, гонимые сильным северо-восточным ветром, клубясь и окутывая местность, которую мы только что покинули. Вскоре мы сбились с дороги, полностью занесенной снегом, и попали в такие глубокие сугробы, что наши лошади вязли по грудь и выбирались с большим трудом. Мы сделали привал и послали искать дорогу одного из калмыков. Затем с величайшей осторожностью мы двинулись дальше, коченея от холода, хотя лучи полуденного солнца растопили снег на отдельных небольших каменистых участках, и от тепла вновь ожили некоторые альпийские растения.

Проехав немало верст по плоскогорью, мы добрались до места, откуда нужно было спускаться, однако дороги нигде не было видно и казалось невозможным найти выход на открытое пространство в дремучем лесу, расстилавшемся у наших ног. Мы спустились по крутой тропе в той части плоскогорья, где не было леса, и подъехали к истоку Айгулака. следуя по течению которого мы могли добраться до Чуй. Айгулак - красивая горная речка, мчится по очень длинной извилистой долине, по обе стороны которой вздымаются крутые стены гор. Она то сжимается ими, то освобождается от уз, пенясь в страшном шуме на бесчисленных каскадах и становясь все мощнее от небольших потоков, которые с двух сторон тоже не бесшумно, низвергаются в нее с гор. Омывая то с одной, то с другой стороны крутые неприступные скалы, она заставляет путешественника на протяжении примерно 25 верст девятнадцать раз переезжать ее, что порой смертельно опасно, особенно в ее прежнем течении, где она довольно широка и несется с бешеной скоростью по огромным камням, устилающим русло. Еще несноснее становится дорога через чащу леса, заваленную упавшими стволами, подобно тому или даже больше, чем на упомянутом Сершальском горном хребте.

Густой, перепутанный подлесок, состоящий из жимолости алтайской и желтой акации и далеко превосходящий высоту всадника, вынуждал часто нагибаться и защищаться, постоянно заботиться о целости глаз и лица, так как, несмотря на все трудности пути, калмыки гнали лошадей очень быстро, стараясь выбраться из этих диких мест до наступления темноты, и нам, не знающим дороги, приходилось поспевать за ними. Все более дикой становилась местность, все гуще лес, все более перепутанным подлесок и все более шумной и мощной горная река, все ближе и ближе сдвигались становящиеся круче горы, ограничивающие узкую долину... Громкое монотонное пение калмыков, их оклики и понукания, обращенные к уставшим лошадям, хруст ломаемых ветвей покрывающих дорогу, беспокойное ржание лошадей (они, казалось, подбадривали друг друга, так как не могли видеть одна другую в густом кустарнике), сопровождаемое гулким эхом - все это мешалось с оглушительным ревом воды и вместе с дикостью окружения возбуждало своеобразное чувство, которое было даже приятным. Наступившая ночь захватила нас в этой страшной, но красивой дикой местности, хотя лес становился уже реже и расступившие горы свидетельствовали о том, что мы подъезжаем к открытому месту. Было совсем темно, когда мы спустились в другую долину, где лай собак и мерцание желаемого нам огонька возвестили, что мы находимся недалеко от юрт на берегу Чуи. Пока развьючивали уставших лошадей и ставили палатку, я зашел в юрту, хозяин которой посадил меня у огня и подал мне китайскую латунную трубку, набитую китайским табаком. Возвратившись в свою палатку я услышал заклинания женщины в соседней юрте, обращенные, вероятно, к больному и напоминающие те обычные монотонные негармоничные мелодии, которые так характерны для калмыцкого пения.

Ясное хорошее утро 23 мая выделялось из всех предшествующих дней, так как в этой долине снег, повидимому, не выпадал и окрестности красовались своим весенним убранством. Флора здесь выглядела совсем иначе, и, спускаясь к реке, я постоянно натыкался на многочисленные очень редкие растения. Долина, которую пересекает здесь бурная широкая и довольно глубокая Чуя, узка и по обе ее стороны круто поднимаются высокие горы. Низкие горы, сложенные из уже упомянутого солончакового глинистого сланца, ближе подступают к берегу. Я посетил близлежащие горы и побывал здесь в большой пещере, в которую вошел в сопровождении трех спутников. Пещера, в которой можно было стоять выпрямившись, была выедена животными. В этих горах, как и на двух островах, образованных рекой, где я тоже побывал, я нашел несколько красивых растений. Растительность островов, в чем я убедился впоследствии, побывав еще раз на том что расположен выше, всегда примерно одна и та же: кустарник из красивой миркарии даурской, облепихи крушиновой и изящной ивы с тонкими листиками, нежными прямыми ветвями и корой соломенно-желтого цвета(возможно, новой).

День прошел в экскурсиях, которые я предпринимал в разные стороны от палатки и самая дальняя из них вывела меня на дорогу по которой мы хотели двигаться на следующий день, а именно вверх по правому берегу Чуи. Он часто загроможден гранитными глыбами; некоторые высокие и крутые горы обрываются прямо в русло реки, и по ним с сильным шумом низвергаются горные потоки. Долина то расширяется то вновь сжимается подступающими к самому берегу и усложняющими путь горами. Местами эти горы становятся более отлогими и имеют плодородную почву, покрытую таволжником, караганником, шиповником и жимолостью, порой же они падают почти отвесно и тогда взору предстают совершенно голые камни, лишенные какой бы то ни было растительности, которые из-за своей окраски и прочих качеств кажутся широкими повязками, тянущимися от подножия до вершины. Чаще всего видишь различные оттенки серого, но нередко также кирпично-красного цветов твердых острых камней. Такие же крутые горы, только покрытые лиственничным лесом, высятся на противоположном берегу реки. Берег украшают перемежающие березы и красивые тополя, сильно напоминающие бальзамовый тополь. Выше по течению долина еще более раздастся вширь и возобновляется лиственничный лес, почва в котором во многих местах около берега становится болотистой и поэтому ивы и березы чередуются с хвойными деревьям. Но местами горы подступают к самому берегу, вынуждая всадника свернуть с него и пробираться по крутому склону или по лежащей выше равнине.

Так мы подъехали к р. Сардуме на некотором расстоянии от места ее впадения в Чую. Когда переедешь эту речку и поднимешься на небольшую возвышенность, взору внезапно открываются покрытые снегом вершины высочайших гор этой местности, принадлежащих к цепи альп, которая тянется по левому берегу Чуи. Значительная часть этих гор покрыта снегом в течение всего лета, и ни в июне, ни в июле я не видел их свободными от снега, поэтому, надо полагать, они поднимаются на более значительную высоту, чем связанный с ними Холзун, который насколько я мог убедиться, в конце июня лишь кое-где был покрыт снегом. Неожиданное появление этих вершин из-за низких гор, а также красивое освещение, в котором они явились, настолько захватило меня, что сразу же возникло живейшее желание их посетить, к своей немалой радости я узнал, что наша дорога пройдет поблизости от них. Однако вскоре мне пришлось отказаться от надежды побывать там, ибо калмыки, вероятно из суеверных побуждении, отказались сопровождать меня, заявив, что даже их предки не помнят, чтобы кто-нибудь поднимался на эти горы, и что никто из них не знает туда дороги и поэтому они не могут отважиться вместе со мной искать наудачу путь туда, ибо местность очень скалиста. Наконец они заявили, что не могут дать даже лошадей. Таков был обычный ответ, когда я заводил об этом речь, так что я предполагаю, что во всем этом виноват мои толмач, которому не хотелось сопровождать меня в эту поездку, где он, возможно, боялся подвергнуться опасности, а, кроме того видимо, лишился бы возможности продолжать свое занятие мелочной торговлей, которую он обычно вел в юртах, встречавшихся на нашем пути.

Близ Сардумы мы достигли Чибита, который, соединившись с образующимся выше Муном, впадает в Чую. Между этими последними расстилается обширная равнина, настолько ровная, что Мун совсем теряет характер горной речки, приобретая сходство с Каном, и медленно течет между болотистыми берегами. Здесь на берегу мы остановились на ночевку по соседству с юртой шеленги, который в одно время был абысом, или камом. Этот старый пьяница, непомерно гордый своей каменной пуговицей на шапке - знаком своего достоинства (ее он якобы получил от китайского императора) много раз вечером посещап меня, влекомый ожиданием водки, которую обычно берет с собой каждый проезжающий здесь русский. Когда я угостил его ею, он принес мне в подарок вышитую кошму, был очень любезен и рассказал мне историю своего шаманского бубна, который он не так давно, не добившись от него никакой помощи своему умирающему сыну, вместе с латунноглазым богом разбил в щепы и выкинул из юрты. Он показал мне его жалкие остатки, лежавшие поблизости. Это обычный способ обращения калмыка со своими богами, когда с ним случается какое-нибудь несчастье, от коего они не защитили. Но иногда наказание смягчается, и, получившие хорошую взбучку боги снова занимают свое почетное место в пользуются прежними правами.

Утром 25 мая, как только я вышел из палатки, чтобы сделать распоряжения насчет дальнейшего пути, явились двое казаков и сообщили, что исправник, в свите которого они состоят, возвращается из своей деловой поездки к зайсанам Верхней Чуи и что он скоро прибудет сюда. Я решил подождать здесь его прибытия, так как хотел попросить у него одного казака, который бы меня сопровождал, что в таком путешествии совершенно необходимо. А пока я послал своего толмача позаботиться о лошадях для дальнейшей поездки. Вскоре он сообщил мне, что упал с лошади и сильно повредил плечо; мне же думается, что это было просто притворством. Поскольку он давно уже рвался домой, то в прибытии исправника увидел повод возвратиться и нашел в притворном несчастье основание для просьбы отпустить его и заменить другим. Когда исправник приехал, я пригласил его в свою палатку, и, взяв с него обещание выполнить мою просьбу, попросил его позаботиться о доставке нескольких писем, которые я спешно написал.

Отъехав от Муна, мы вскоре опять достигли одного места на Чуе, берега которой были здесь из твердой и сухой глины, смешанной с песком. Отсюда нам пришлось преодолевать значнтельный подъем протяжением в несколько верст. Это была высоко расположенная во многих местах поросшая лесом долина, справа от которой вздымались высокие и частью еще покрытые снегом вершины. Первоцвет холодный и некоторые другие относящиеся почти к альпийкой области растения, попавшиеся мне на пути, свидетельствовали о немалой высоте местности. К вечеру мы спустились с этого горного хребта в долину, далеко простиравшуюся по обе стороны Чуи в длину и в ширину и известную под названием Курайской степи (название происходит от речушки Курай, впадающей в Чую). Чуя, вольготно текущая в этой широкой долине, делится на многочисленные рукава, от чего образуются острова, которые в отличие от вышеупомянутых я хочу назвать Курайскими. Об их растительных богатствах мне много говорил один из моих людей, побывавший на них несколько лет тому назад, что и побудило меня подольше задержаться на этом месте. Поэтому я велел поставить палатку на берегу Курая, недалеко от места его впадения в Чую, возле нескольких юрт. Хотя время было уже позднее, я не мог удержаться от того, чтобы не побывать на некоторых островах, и найденные мною там растения еще более возбудили мое нетерпение на следующее утро.

Утром явился обещанный казак хотя и без толмача, и так как он сам не мог служить им, моему прежнему пришлось соблаговолить остаться у меня еще на некоторое время.

Лошади были приведены, мы поехали через Курай к Чуе и через многочисленные рукава на острова. Это довольно протяженные острова с исключительным разнообразием почв. Одни стерильны, каменисты, со скудными, но редкими растениями; другие болотисты, с богатой растительностью, хотя и не столь интересной; некоторые песчаны и глинисты; а самые крупные, наконец, с черноземом поросли лесом. Но везде можно найти примесь английской соли, которая значительно влияет на вегетацию. Поэтому хотя все растения здесь вырастают кривыми и встречаются совершенно голые места, но ботаник получает удовлетворение от этих островов тем большее, что здесь произрастают некоторые альпийские растения, смываемые ключами с соседних альп. Однако стоявшая до сего времени холодная погода и высота местности задержали вегетацию, поэтому цвели очень немногие растения.

На рукавах реки обитало множество водяной птицы: дикие гуси, разные утки и среди них красивая красная утка, которая в сопровождении многочисленного молодняка без всякого страха подплывала совсем близко и даже после нескольких выстрелов держалась неподалеку. На том берегу мы увидели стадо верблюдов, которые с любопытством рассматривали нас, когда мы подъехали ближе. К вечеру сильно похолодало и начался дождь, так что мы вынуждены были вернуться в палатки и надеть шубы, которые в этой местности после заката солнца необходимы в любое время года.

По обе стороны Чуй тянется широкая равнина, носящая название Курайской степи. Речушка Курай, берега которой кое-где поросли елями и лиственницами, пересекает ее северозападную часть. На расстоянии примерно десяти верст от берегов Чуи, по обе стороны ее, равнина начинает повышаться террасами и довольно круто подиимается к горному хребту, который на правом берегу менее высок, но на южном склоне был во многих местах покрыт снегом. Слева же от берега в один ряд протянулись горы с гораздо более высокими вершинами, видимыми, конечно, только со стороны их северных склонов, почти до половины засыпанные снегом, который покрывал их сплошь, не образуя отдельных снежных полей. Горы эти кажутся очень крутыми и скалистыми; у их подножия растут леса; другие две горные цепи, по крайней мере те их склоны, которые я видел, совершенно безлесны. Это были те самые горы или, вернее, их наиболее высокая часть, которые при переходе через Сардуму так неожиданно возникли у меня перед глазами. Обе горные цепи ограничивают степь полуокружностью и окружают долину, спуская в то же время с обоих концов менее высокие отроги по обе стороны к самым берегам Чуи; степь имеет около 50 верст в длину и на наиболее широком месте до 20 верст в ширину. Долина эта имеет характер низменной степи. Почва здесь сухая, очень ровная, покрытая низенькой, редко достигающей высоты фута, скудной растительностью и, за исключением берегов Курая и островов, где растет немного хвойных деревьев, совершенно лишена деревьев и кустарников (последние встречаются только на террасах, ограничивающих долину).

Меня уверили в невозможности подняться на белки, простирающиеся к югу от Чуи с северо-запада на юго-восток, поэтому я решил пересечь степь, чтобы дойти до расположенных на северной стороне гор и подняться на них, насколько будет возможно. У подножия горы оказалось множество юрт, где мы ненадолго задержались. Затем мы поднимались вдоль ручья, относящегося к истокам Курая. Подъем был довольно крут, и мы не нашли ни одной тропы, проложенной охотниками-калмыками. Некоторые впервые встретившиеся здесь растения вознаградили меня за все трудности крутого подъема по каменистому грунту. Вскоре мы добрались до вершины; почва была сырой, почти болотистой. Отсюда мы поднялись по узкой опасной тропе, которая круто вела по почти лишенной растительности осыпи. Когда мы взобрались на самую высокую точку этой осыпи, то снова оказались на болотистой равнине, где росли обычные альпийские растения, которые впоследствии я видел на подобных местах, в частности в горах, отделяющих Чую от Башкауза.

За этим плато последовал менее крутой склон, усеянный более крупной галькой. Из-под гальки пробивалась скудная, но очень своеобразная растительность. Кое-где над плоскогорьем вздымались мощные гранитные утесы, и один из них защитил нас от поднявшегося внезапно резкого ветра, чувствительного еще и потому, что мы разогрелись при подъеме, так как солнце пригревало довольно сильно. Дорога, по которой мы поднялись, из-за своей крутизны для спуска не годилась, та же, которой мы шли по очень покатой долине, была не особенно удобной. Начинало уже темнеть, мы промокли и продрогли и спешили выбраться отсюда без всякой тропы по камням и гальке. Мы быстро проехали степь, и уже поздно вечером, нагруженные богатой добычей, добрались до своей палатки, где нас ожидали приветливый костер и наши шубы.

На следующее утро я еще раз побывал на островах и в близлежащей степи, чтобы теперь собрать несколько прежде замеченных растений, которые раньше еще не цвели. Затем, уже к исходу дня, мы тронулись дальше по Курайской степи, вверх по течению Чуи. Около реки было много журавлей, а в степи показывались меленькими стайками галки необычного вида - с белыми ошейниками, но эти птицы были так боязливы, что моему казаку не удалось застрелить ни одной из них.

Горы, ограничивающие Курайскую долину, постепенно сближаются, и долина поднимается сначала постепенно, затем все круче, образуя даже маленькие террассы, идущие поперек от горы к реке. Тут и там долину пересекают маленькие речки, летом нередко высыхающие, их берега обычно покрыты тополем и лиственницей. Первой из этих речек, которой мы достигли, была Тутугем, близ нее стояло несколько юрт, и так как в дальнейшем мы не рассчитывали встретить какую-нибудь юрту, а дело было уже к вечеру, мы расположились здесь на ночлег, хотя выехали уже поздно и едва успели проделать 15 верст. В одной из юрт я увидел старого калмыка, который сильно страдал от обшей водянки и находился уже при смерти и еле двигался. Его лечили тем, что время от времени смачивали грудь разбавленной водкой. Правда, бросается в глаза, что эта и другие болезни, часто являющиеся результатом пьянства, встречаются у калмыков довольно редко, и я за исключением этого случая не встречал ничего подобного, разве только проходящая опухоль лица, которую я иногда замечал у калмыков, долго пьянствовавших. По-видимому, водка, которую они гонят из квашеного молока, не так вредна, как хлебная, и хотя она в такой же степени вызывает опьянение, оно быстро проходит, не оставляя, как мне говорили, головной боли и тяжести, которые причиняет хлебная. Арака содержит, как мне кажется, немалое количество углекислоты, которая после употребления вызывает отрыжку, что хотя и неприятно, но в некоторой степени напоминает состояние после употребления стакана шампанского или какого-нибудь другого шипучего напитка. Этим, возможно, объясняется то обстоятельство, что я ничего не слышал о затвердении желудка и хронических рвотах у калмыков - болезнях, которые я нередко наблюдал у эстонских крестьян, ибо они особенно увлекаются хлебной водкой.

Рано утром 29 мая мы оставили Тутугем и продолжали свою поездку, поднимаясь все выше по долине, которая еще и здесь носила название Курайской степи. Она снова несколько расширилась, и подъем стал круче, чем прежде. Мы уже не находились, как в начале степи, на одной высоте с Чуей, которая теперь была погребена в глубоком русле, зажатая между крутыми берегами, и чтобы добраться до воды, нужно преодолеть спуск на глубину до 100 футов. Вода течет здесь так же быстро, как и близ устья Курая, сливаясь в один поток, тогда как там, протекая по более широкой и менее покатой равнине, река становится мелководной, шиpe разливается, делится и образует острова, которые здесь не встретишь на больших расстояниях. Слева горы подступают к самой реке, но справа, где идет дорога, раскинулась высокая и довольно широкая равнина.

Я услышал вдруг крики калмыков, уехавших вперед на наших вьючных лошадях, и увидел, как оттуда кинулась к нам неоседланная лошадь. Это была одна из вьючных лошадей, которая сбросила с себя свою ношу. Мы пытались было ее задержать, но она ринулась с крутого берега Чуи и поплыла через реку. Никто не отважился из-за глубины и бурного течения реки в этом месте плыть вдогонку. Пришлось пожертвовать своей лошадью, как решили остальные проводники, одному из калмыцких проводников, по чьей неосмотрительности это произошло. Кто знает, как непривычен калмык к ходьбе, ибо он салится на лошадь даже для того, чтобы добратьcя до соседней юрты, находящейся в каких-нибудь 30 шагах, тому понятна вся строгость этого наказания.

Теперь мы выехали на такое место, где степь, или, вернее, долина на правом берегу Чуи также была oгpaничена горами. Несколько выше по течению с левой стороны в Чую впадала крупная река Чаган, затем равнина на правом берегу снова начала расширяться, а горы отступать. Течение здесь опять становится медленее, реки сливаются с поверхностью равнины. Река, по крайней мере, с одной стороны, снова выходит на простор и, делясь на несколько притоков, образует группу островов, которые, в отличие от находящихся ниже, я решил назвать Чаганскими. Наш путь пролегал по правому берегу, по сухому горному склону, и пересекался небольшой речкой, окруженной лесом, где лежали еще большие сугробы, которые сохранились и тогда, когда я, неделю спустя, снова вернулся в эти места. Дорога по берегу Чуи неудобна, и поэтому калмыки решили ехать с вьючными лошадьми по другой, которая проходит много выше, по горным склонам, где должны были стоять несколько юрт. Однако совершенно особый вид почвы и своеобразие некоторых растении, которые по словам одного из моих людей, еще раньше побывавшею здесь, должны мне встретиться, побуднли меня избрать первую дорогу.

Наконец, мы подъехали к нескольким холмам, казавшимся издали бело-желтоватыми и совершенно лишенными какой-либо растительности. Они состояли из очень сухой и твердой глины, смешанной с песком, со следами солончаков и были испещрены различными канавами и ямами, образованными стекающей с гор водой, поэтому имели очень своеобразный вид. Вместе со своим проводником я поспешит подняться на эту каменистую, глинистую гору, чтобы как можно скорее догнать своих людей и приказать раз6ить лагерь на некоторое время поближе к юртам. Я опередил остальных, и когда, поднявшись на гору. подъехал к одной юрте, ее хозяйка,- судя по одежде, вдова,- сообщила мне словами и мимикой, что здесь никто не проезжал. Но скоро до меня донесся шум приближающегося каравана, который временами останавливался возле юрт расположенных ниже. На мое предложение устроить здесь привал, мой толмач заверил, что где-то дальше, под горой, есть юрты получше и там удобнее можно расположиться, поэтому я, отправив с ним вперед багаж, после небольшой передышки поехал следом вместе со своими людьми.

Череда холмов, которые, ответвляясь от высоких гор, тянулись к реке и по которым пролегала дорога, задержали меня на некоторое время, так как они были усеяны множеством красивых и совершенно для меня новых растений. Холмы эти отчасти скалисты, отчасти же подобны прежде описанным склонам. Все они были исключительно сухими, и на них встречались места, лишенные какой бы то ни было растительности. Когда мы поднялись на горы, перед нами открылся вид на обширную равнину, раскинувшуюся по обе стороны Чуи, сначала относительно узкую, затем, по мере отхода гор в обе стороны, расширяющуюся до 30-40 верст, и сначала круто поднимающуюся в виде терасс, а затем становящуюся совершенно ровной. Ни одно дерево не растет на этой равнине, кроме раскиданных кое-где округлых кустиков, не превышающих рост человека.

Почва этой равнины как здесь, так и дальше на многих местах суглинисто-песчанная, нередко покрытая сильным налетом соли. Она питает лишь небольшое количество солончаковых pастений, очень низеньких, часто кустарниковых, и образующих благодаря скоплению земли в нижних ветвях и корнях холмики, напоминающие нарытые кротами бугры или кочки на наших торфяных болотах, только поменьше. Между ними нет и следа растительности. Местами равнина совершенно гладкая, и на ней кое-где виднеются травянистые растения. Tакие довольно обширные равнины чередуются с другими, каменистыми. Иногда берега Чуи заболочены и кочковаты или же покрыты растительностью. На обширных участках, где вразброд встречаются кусты караганника, растут некоторые травы, стебли и листья которых настолько жестки, что их не ест скот, и поэтому видны многолетние остатки этих растений, выстоявшие ветры и ненастья. Если представить, что степи, покрытые этой скудной растительностью, сами по себе служат пастбищем для стад рогатого скота, который не столько поедает, сколько вытаптывает ее, становится понятной причина мизерного роста этих растений. Верблюды, как и прочий скот, ищут солончаковые растения, свою излюбленную пищу, и поедают их до самого корня вместе с частью содержащей соль почвы. Всюду в этой степи, называемой Чуйской, видны крупные озера, которые, несмотря на солончаковую почву, содержат пресную, хотя и безвкусную воду.

Сама река течет крайне медленно, делая такие излучины, что даже возвращается к тому месту, где уже протекала, и поэтому образует небольшие полуострова. Нередко течение становится совершенно незаметным, и тогда кажется, что вода стоит на месте. Но река довольно глубока, и только в немногих местах, при нормальном уровне воды, ее можно переехать. В этот день я недолго изучал местность в надежде, что завтра буду иметь возможность делать это не спеша, так как рассчитывал здесь остановиться. Но я напрасно высматpивал моих вьючных лошадей и калмыков, которые во главе с толмачом yспели уйти далеко вперед. Это побудило меня еще больше поторопиться, так как было уже поздно, и мне нужно было поскорее догнать своих людей, чтобы переночевать, даже если поблизости не окажется ни одной юрты, несмотря на то, что это связано со многими неудобствами. Проехав немалое расстояние, мы увидели две юрты, где навели справки о своем багаже и узнали, что караваи проследовал дальше и что толмач намерен сделать остановку на две версты выше, близ юрты богатого шуленги. Это была уловка моего толмача, который надеялся прибыльно поторговать у богатых юрт и поэтому не хотел останавливаться там, где этого требовали мои интересы. Когда я подъехал к этой юрте, стоявшей на берегу Чуи и окруженной частью болотистой, частью глинистой неровной почвой, было уже слишком поздно возвращаться, что я намеревался сделать прежде, так как вьюки были распакованы и лошади утомлены. Поэтому мне пришлось отложить обследование местности (где я нашел хохлатку прямую), а также чеганских островов до своего возвращения, когда я вновь намеревался посетить эти края. Но было крайне неприятно так часто подчинять свои желания прихотям толмача, от которого в некоторой степени всегда находишься в зависимости.

Поскольку почти все солончаковые растения распускаются только в позднее время года, а большая часть растительности этой степи состоит из них и нескольких также поздно цветущих полыней, я рассчитывал получить более богатый сбор в горах, расположенных поодаль, к востоку от реки. Поэтому мы ранним утром 30 мая отправились через степь в горы, к тому месту, которое было ближе всего к нам. Я прикинул, что дотуда немногим более пяти верст, но сильно ошибся в своем расчете. Мы проехали по равнине вдвое дальше и достигли только терасс, образующих переход от степи к горам и тянувшихся еще не менее пяти верст. Почвы степи, которую мы проехали, не раз менялись и являли разнообразие, подобное описанному выше. Подъем на очень крутую гору был нелегок, и наши лошади устали, но мы еще не добрались до самого высокого места, когда сильно склонившееся к западу светило напоминало нам о том, что пора возвращаться. Характером и растительностью эти горы очень напоминали Курайские, где я был несколько дней тому назад. Но мои коллекции пополнились многими видами. На довольно большой высоте мы нашли череп архара с рогами, но взять его с собой не смогли, так как он был стишком тяжел для наших уставших лошадей. Убедительным доказательством значительной высоты степи был для меня лаготис цельнолистный. Это растение, принадлежащее к роду, представители которого попадаются лишь на высочайших альпах и в полярных тундрах, встретилось здесь во множестве вместе с бузульником алтайским и скрыпуном розовым чуть выше степи, около ключа у подножия горы.

К своей палатке мы вернулись довольно поздно, хмельные калмыки из соседних юрт пригласили меня выпить с ними чегена, кумыса и араки. В одной из этих юрт жила девушка со своим маленьким братом, их отец недавно скончался. Это побудило меня спросить о погребении мертвых у здешних калмыков, ибо я не заметил здесь никакого кладбища, а часто встречающиеся каменные холмы, известные под наименованием чудских могил, относятся к давно прошедшим временам. Я узнал, что погребение покойников производится разными способами, отчасти это зависит от воли самих усопших, но в основном - от абыса или кама, который лечил умершего. Мертвых или сжигают (что впрочем, бывает редко), или закапывают в землю, или, наконец (видимо, чаще, всего), заворачивают в кошму либо в конскую шкуру и подвешивают к дереву в уединенном месте леса, оставляя на растерзание птицам и волкам. Обычно это сопровождается некоторыми церемониями, а лошадь - обычная жертва мертвым. Иногда ночью, где-нибудь в отдаленности, разводится огонь, над которым подвешивается котел с мясом в жертву злому духу Шайтану. Когда мясо сварится, кам приказывает всем присутствующим удалиться, после чего, по уверениям калмыков, является Шайтан, чтобы насладиться этой жертвой. Через некоторое время калмыки снова возвращаются к этому месту, уверенные, что визит Шайтана состоялся, так как не хватает части мяса, огонь почти потух и головни раскиданы во все стороны. Это, видимо, проделки фокусника шамана. Следует добавить к этому, что сам я не присутствовал на подобной церемонии и сообщаю об этом по слышанным мною рассказам.

Нередко калмыки отмечают годовщину смерти своего умершего родственника на его могиле. При этом часто бывает так, что идут туда лишь для того, чтобы набраться водки и залить свое горе, и возвращаются либо пьяными, либо после того как проспятся.

31 мая мы двинулись дальше по степи и, подъехав к небольшому лиственничному леску, который стоял на берегу Чуи, переправились через реку. На другой стороне реки степь имеет тот же вид. Чем выше мы поднимались и чем дальше удалялись от реки, тем чаще встречались и становились обширнее покрытые солончаковыми растениями холмистые равнины, простирающиеся до подножия медленно повышающихся гор. Попутно мы побывали у очень богатого демича по имени Морто, который в знак нашей дружбы подарил мне серебрянное кольцо. Быстро проехав верст 20-25, мы оказались у юрты зайсана Монгола, близ р. Телгагем, которая медленно текла по степи и слева впадала в Чую, образуя небольшие острова, заросшие тальником.

Здесь мы остановились и разбили палатку. Войдя в юрту зайсана, я не нашел там никого, кроме слуги, которого зайсаны имеют право выбирать из своих подданных. Я узнал от него, что молодой зайсан уехал на китайский форпост, находяшийся в 30 верстах отсюда, и скоро его ожидают обратно, а его мать, с которой он живет н одной юрте, так как не женат, выпивала в соседней юрте, свалилась там и спит. Тут же были приняты меры к тому, чтобы угостить нас чаем, причем это было сделано с необычной для калмыков чистоплотностью. Следует вообще заметить, что это достоинство более присуще двоеданцам, чем прочим калмыкам, что является, конечно следствием большого благосостояния. Скоро явилась и мать зайсана, по имени Курунджук,- вторая жена незадолго до того умершего зайсана Чебека. Ей было, по-видимому, лет 40 с лишним, хотя она была еще очень красива и отличалась живостью речи, мимики и движений. Ее сопровождала старшая дочь Эрко, которая на диво правильным чертам лица и чрезвычайно редкой среди калмыков белизной кожи заслужила бы даже у европейцев звание красавицы. Обе были одеты в шелка, и эта одежда так соответствовала их положению, как и явному богатству вместительной юрты, что нельзя было долго сомневаться в том, что мы имеем дело с калмыцкой княжеской семьей.

Мать через толмача начала со мной разговор о цели моего путешествия, блеснув умом и даже остроумием. Все это заставляло меня с большим нетерпением ожидать прибытия самого зайсана, о котором я много слышал как о и человеке очень рассудительном и вполне соответствующим своему княжескому положению. Скоро он подъехал на превосходной лошади, сразу же зашел в мою палатку и пригласили к себе. Это был молодой человек 20-25, с приятным лицом, которое, впрочем, было совершенно калмыцким, с весьма проницательным взглядом черных глаз и с приветливой улыбкой маленького рта, придававшими ему большое своеобразие. Он был очень чистоплотен и тоже богато одет в шелка. После того как обычные комплименты, особенно обмен трубками, и т.п. с обеих сторон были закончены, я пригласил его к себе в палатку, где велел устроить сиденья из вьюков и угостил его и мать как мог хорошо - сначала чаем, затем. что было важнее, водкой. Он был очень воздержан, но куда меньше его мать, которая все больше требовала, пока ее не пришлось в конце концов унести. Меня поразило почтение зайсана к матери. Когда его вызвали по некоторым делам, ему, чтобы выйти из палатки, пришлось бы идти вплотную к матери. Но так как этикет не позволяет этого калмыкам, иначе же пройти было нельзя, ему пришлось ползти в узкой палатке позади матери, а потом подползать под натянутую боковую стенку палатки. Сначала я, не зная причины этого, подумал, что он предпочел такой в высшей степени неудобный путь вместо того, чтобы сделать два шага и выйти из палатки, под влиянием выпитой водки, но когда он вернулся этой же дорогой, я спросил его, почему он так делает. Он ответил мне вопросом на вопрос "Разве у вас не считается грехом проходить прямо перед старшими или родителями". Позже случилось так, что калмык оттолкнул в сторону одного из моих людей, когда тот хотел пройти также мимо меня.

Утром первого июня я сделал ответный визит заисану. Он подарил мне два куска хлопчатобумажной материи немного шелка и хорошего китайского табака, который отличался от обычной китайской махорки и имел очень прятный аромат. Я сделал несколько небольших ответных подарков. Перед маленьким ящичком, который стоял на чемодане, по крытом богатым ковром, я заметил небольшой латунный сосуд с жиром, а рядом в маленьком подсвечнике - тлеющую палочку около фута длиной и толщиной с тонкий карандаш; то и другое было жертвой богу, спрятанному в ящике. Настойчивой просьбой я вынудил, наконец, зайсана показать мне этого бога. С выражением огромного почтения он открыл ящичек, в котором среди множества шелковых тряпочек явилось для лицезрения маленькое искаженное латунное человеческое лицо. Зайсан не позволил мне приподнять тряпки и осмотреть всего идола. Палочку, тлеющую в подсвечнике, он назвал китайской свечкой и утверждал, что эти свечи, являющиеся большой редкостью, он приобрел лишь благодаря знакомству с одним знатным китайцем. Он дал мне пару таких свечей, которые, по-видимому состояли из растительного вещества, смешанного с землей, были очень ломкими и долго тлели без пламени, с очень небольшим количеством дыма.

После этого раннего утреннего визита я сел с двумя своими людьми на коней и мы поехали по степи к цепи холмов, которая, казалось, была совсем близко, однако, хотя я был уже более осторожен в оценке расстоянии в этой степи, но все-таки сильно ошибся, и мы только около полудня достигли холмов, когда пересекли степь, имевшую здесь все вышеупомянутые свойства. Налет соли был местами так значителен, что она отделялась тонкими пластами. Холмы состояли из сланца, в щелях которого среди множества других, менее примечательных растений встречались маленькая, очень красивая лиловая сон-трава и белый цветущий остролодочник с длинными белыми колючками и мясистыми листочками.

День был теплый, и нас сильно томила жажда. Однако окрест не было воды, и поэтому, мы решили идти дальше, подняться на одну, как нам казалось, не очень высокую близлежащую гору, покрытую снегом, где мы смогли бы утолить жажду. Но на этот раз ошибка в определении расстояния была в высшей степени поразительной. Небольшой земляной вал скрыл от нас широкую долину, которая лежала между валом и подножием возвышающейся горы, так что предполагая ехать не более двух верст, мы проделали десять с лишком и с трудом добрались до снега на измученных конях. Лошадь на которой я ехал, так захотела пить, что, услышав журчание бегущего под снегом в небольшой впадине ручья, опустилась на колени и с жадностью пыталась добраться до воды. Множество красивых растении явилось вознаграждением за утомительную дорогу.

Расположившись на горе, мы оказались на пронизывающем ветру, а из собравшихся облаков начал падать снег, и опускающееся солнце вынуждало сократить наше пребывание на горе. Мы торопились до наступления ночи добраться до своей палатки, которую видели с горы в бинокль на порядочном расстоянии. В противном случае мы легко могли бы заблудиться, так как здесь не было никакого высокого предмета, по которому можно было бы ориентироваться. Мы спешили, но ехать нужно было с большой осторожностью, так как вся степь была ископана норами и ходами сусликов, так что лошадь легко могла попасть туда ногой и упасть. Во время нашей поездки сюда и обратно мы не раз видели стада косуль в 10-18 голов, которые не проявляли никакой боязни, так как их, видимо, мало беспокоили в это время года, когда единственным занятием калмыков было изготовление и питье араки.

Уже закатилось солнце, когда мы добрались до своей палатки. Зайсан выехал, чтобы собрать лошадей, необходимых для нашей завтрашней поездки, но вскоре после нашего прибытия вернулся и нанес мне визит. Так как приближался условленный день, когда я должен был приехать в д. Уймон, чтобы отправить оттуда свои коллекции на Риддерский рудник и получить новые запасы для поездки к Телецкому озеру - а мне на эту поездку требовалось 14 дней - я решил отправиться в обратный путь.

Когда я прощался с зайсаном Монголом, он показал мне редкость - одну из китайских серебряных монет, называемых "емба", которыми ему, как зайсану, выплачивалось жалование - 6 монет ежегодно. Она имела вид овальной коробочки из очень тонкого серебра с углублением посередине, которая сужалась книзу, была снабжена китайским штемпелем и весила около фунта. Прежде чем показать ее мне, он почтительно поднес ее к губам и поцеловал, точно так же, как он делал это с идолом.

Это единственная здесь монета, но она служит больше в качестве медали. В меновой торговле калмыки используют деньги, например, "болочк", который состоит из 5 "лам", хотя более употребителен при оценке какого-либо товара "баш"(голова), равный примерно 4-5 руб. Так тоненький кирпич чая стоит один баш, потолще - два баша, овца - один баш, кусок синей хлопчатобумажной ткани, используемый для шитья рубах, шуб и женской одежды, также стоит один баш. Русские медные деньги ценятся ими больше как товар, они охотно их берут, а затем обычно делают в них отверстия и подвешивают как украшение к поясу или другому месту. Я получил в подарок от женщин еще несколько шелковых изделий, в том числе и от первой жены зайсана Чебека, жившей здесь же, в стоявшей неподалеку юрте. В ответ я подарит ужовки, наперстки, стеклянные пуговицы, сигары и т.д. Затем наш караван был приведен в порядок и выступит в сопровождении зайсана в обратный путь.

При сборе некоторых растений на вершине горы, когда мне пришлось лежать на боку на сырой и холодной земле, я, вероятно, простудился и поэтому чувствовал сильную боль в суставах левой части тела. Эта боль с трудом позволяла мне сидеть на лошади. Прошла она только к вечеру, когда я в палатке выпил горячего кирпичного чая и накрылся шубой. Хотя и не следует особенно бояться простуды в этих местах с их переменной и почти всегда холодной погодой, будучи даже легко одетым, тем не менее находясь высоко в горах, не стоит лежать на траве или мху: это очень опасно и как я много раз наблюдал на своих людях бывает причиной ревматизма.

Вечером мы оказались как раз напротив устья Чегана и раскинули свою палатку возле довольно высоко расположенных юрт у маленького источника, который подобно почти всем маленьким ручьям, называется у калмыков «Кара-су», т.е. «Черная вода» и стекает с высоких гор, которые возвышались в стороне от нас.

Утром 3 июля мы поднялись очень рано и, поехав вдоль источника вверх по его течению, были порадованы многими новыми альпийскими растениями. Сильный ветер со снегом, состоявшим, казалось, из очень острых льдинок, вызывая мучительное ощущение в лице и руках, вынудил нас вернуться, не добравшись до вершины, так как у нас не было ничего, чем мы могли бы защитить себя от такой погоды. Спускаясь, мы наткнулись на череп архара с огромными рогами, на котором сохранилась еще часть шкуры. Поскольку нетрудно было его донести до дороги и заметить место, где он лежит, я решил взять его в другой раз.

Вскоре после нашего возвращения в палатку погода стала более сносной, так что мы смогли осмотреть интересные берега Чуи и расположенные там острова, причем нашли немало красивых растений. К вечеру сильно похолодало, а в ночь с 3 на 4 июня подморозило, и вода по берегам ключа настолько замерзла, что утром мы нашли там большие куски льда. Весь лень было холодно, и, когда мы, продолжая свои путь, выехали в Курайскую степь, нас застигла там такая сильная вьюга, что даже шубы не смогли защитить от пронизывающего холода. Чтобы согреться, мы двинулись быстрее, и уже в тот же вечер добрались до устья Курая, где расположились на том же месте, что и несколько дней назад. На следующий день все окрестные горные вершины оказались покрытыми снегом, холод еще держался, хотя день был довольно ясным, и только отдельные облака тянулись вдоль гор по обе стороны степи, еще более покрывая их снегом. Несколько экскурсий, которые я в этот день совершил на острова и на расположенную по ту сторону реки часть степи, не дали примечательных сборов, так как из-за установившихся холодов цвело гораздо меньше растений, чем в предыдущие дни.

В Троицу, 6 июня, я дал своим людям день отдыха, и они доставили себе удовольствие побывать во всех окрестных юртах. В это время я, оставшись в палатке совершенно один, занялся приведением в порядок своих коллекций, от чего меня временами отрывали калмыки, которые заходили ко мне и с невероятным любопытством разглядывали предметы в палатке и расспрашивали о их назначении. Из-за ничтожного знания местного языка я нередко приходил в затруднение и вынужден был прибегать к жестам. Наибольший интерес они проявили к моей енотовой шубе, чаще всего дававший повод для их вопросов, так как они, хорошо знавшие меха всех животных своего края, никогда не встречали ничего подобного. Они без конца расспрашивали о величине и внешнем виде этого животного, о его образе жизни, о местах, где оно встречается и т.п. Шуба была первым предметом, привлекающим внимание почти всех калмыков, каких я встречал, и мне приходилось часто слышать подобные вопросы. Не меньшее удивление вызывало у них зеркало, с большим вниманием рассматривали они книги и долго не могли взять себе в толк, для чего те существуют.

7 июня мы покинули Курайскую степь и отправились через горы, которые здесь близко подходят к Чуе. За это время несколько раз начинал падать снег, хотя и не оставался лежать долго. У Муна к нашему каравану примкнул старый шуленга, у юрты которого мы останавливались прежде, и оказывал мне разные мелкие услуги, особенно же он был ловок в набирании и раскуривании своей маленькой трубки и постоянно мне ее предлагал. В течение дня мы переехали речки Чибит и Сардуму. В этой местности, там, где долина расширяется, есть небольшие обработанные участки, засеянные ячменем. Случайно я узнал, что эти поля принадлежат зайсану Монголу и обрабатываются живущими здесь калмыками, хотя отсюда до его юрты более 100 верст и он никогда сюда не приезжает. Выше по течению Чуи почва для земледелия непригодна.

Мы еще не доехали до юрты, как уже наступила ночь, и нам пришлось остановиться в небольшом леске на берегу Чуи, недалеко от брода через Сардуму. Промокшие на долгом дожде и продрогшие от холода, мы порадовались тому, что нам после долгих стараний перед раскинутой палаткой удалось разжечь костер, который сначала никак не хотел разгораться из-за очень сырых дров.

Ясное утро следующего дня заставило нас подняться пораньше, и к полудню мы были близ устья Айгулака. После кратковременной остановки, использованной для смены лошадей и обеда (в этот день мы не смогли поесть, как обычно, перед отправлением в путь), состоявшего из баранины, который здесь показался очень вкусным, мы отправились дальше, рассчитывая до наступления ночи доехать до небольшого открытого места в долине Айгулака и там остановиться. Подняться в тот день на вершины гор и тем более перевалить их было невозможно. По сравнению с только что покинутой нами эта местность располагалась ниже и к тому же была защищена с севера, что весьма влияло на погоду: под яркими солнечными лучами нам было очень тепло, даже жарко, ибо мы совершенно отвыкли от такой температуры. Но когда мы поднимались в долину Айгулака, нас застигла гроза, так что к вечеру, когда мы, проехав свыше 20 верст по крайне неудобной лесной дороге, добрались до намеченного места, сильно похолодало.

Следующий день был превосходным и очень благоприятным для нашего путешествия. Окрестность открылась перед нами в совершенно ином свете, нежели во время первого путешествия. Река, вздувшаяся тогда от большой массы растаявшего снега, была теперь менее шумной, ее можно было даже перейти вброд, и, вероятно, потому, что я уже привык к дикой местности, или может быть под влиянием хорошей погоды, но в этот раз мне все казалось менее диким. Растительность вокруг была роскошной, цветы красовались ясными красками; кустарники, которые в то время только что распустили первые листочки, были теперь в полном цвету; шипы караганников были более закрыты. Крупные желтовато-белые цветы красивого дикого хмеля украшали стволы лиственниц, по которым змеей вилось это растение. Покрывавшие почву разнообразные цветы, среди которых было много редкостных растений, вполне подходили для моей коллекции Снег на вершинах гор, по-видимому, только начинил таять, так как на защищенных от солнца местах еще сохранялись обширные снежные поля, а на проталинах начала появляться лишь первая растительность Вечером мы спустились с гор у Ейлагуша, недалеко от подножия Сершальских гор, и сделали там остановку

10 июня мы перевалили Сершальские горы и переехали Катунь, на берегу которой расположились на ночевку. Ночь была очень теплая, кругом роилось множество насекомых, среди них особенно выделялась одна кобылка, которая сильно шумела в полете, вслепую натыкалась на каждый предмет и поэтому долго мешала нам спать В дальнейшем, быстро двигаясь до самого Каракола, мы не встретили ничего достопримечательного.

Подъехав к стоящей у устья Каракола юрте шуленги Джигичека около полудня 12 июня, мы нашли оставленные нами вещи в порядке и полной сохранности. Так как нам предстояло перевалить через Теректинские альпы на Уимон, то пришлось еще раз оставить здесь лишние вещи до очередной поездки на Чую и к Телецкому озеру, тем более, что в Уймоне мы предполагали пополнить свой багаж, поэтому мы взяли с собой только самое необходимое, а также готовые коллекции, которые упаковали на четверых вьючных лошадей. Здесь я отпустил толмача и казака в надежде, что оставшееся расстояние которое мне предстояло преодолеть в этом калмыцком краю, я смогу пройти со своими калмыками.

Еше в тот же день мы отправились от устья Каракола, стараясь пройти как можно больше вверх по его течению и рассчитывая затем в один день перевалить через Теректинские альпы. Долина Каракола, по которой шел наш караван, не особенно широка, и по обе стороны ее поднимаются невысокие пологие горы. Но прямо перед нами простиралась с востока на запад высокая альпийская цепь и в ее западном конце, на котором берет начало Урсул, виднелась вершина. Восточный же конец упирался в уже упомянутую излучину Катуни. Эта цепь связывалась более низкими горами с другой цепью, которые называются по стекающим оттуда главным рекам. Ее северные отроги носят название Чарышских, Коргонских, Сентелекских и Тигирецких белков, из которых дальше всего к западу до Колыванской шлифовальной фабрики продвинулась альпийская вершина Синюха, или Синяя сопка. На юге она образует Коксунские, Убинские и Ульбинскис белки. Эта цепь через невысокую горную ветвь связана с другими горами, которые разделяют текущие с востока притоки Чарыша, Урсула и Нижней Катуни, тянутся с юга на север и примыкают к Бащелакским и Талицким белкам. У подножия этого горного хребта, середина которого именуется Теректинскими альпами, и который представляет собой не столько ряд отдельных гор, сколько (как и большинство горных цепей Алтая) широкий гребень с вершиной, разрезанной неглубокими долинами, мы с наступлением ночи расположились на ночевку у Каракола, по соседству с несколькими юртами.

На следующее утро мы отправились дальше вверх по Караколу и остановились около аила, который стоит как раз на том месте, где дорога начинает подниматься на горную кручу, чтобы посоветоваться с живущими здесь калмыками, по какой дороге лучше идти. Здесь было две дороги одна шла вдоль Малой Теректы, вниз по течению, она очень трудна и по ней редко ездят, вторая же, вдоль Большой Теректы, несколько лучше, но избравшему ее приходится часто переезжать эту бурную горную реку. В связи с тем, что установившаяся теплая погода и к тому же частые грозовые дожди растопили снег, горные потоки сильно вздулись, путь этот стал очень опасным и, по мнению некоторых калмыков, даже непроезжим, вот почему мы выбрали первый путь, так как при этом нужно было переезжать реку лишь один раз. Калмыки советовали мне уменьшить вьюки на лошадях и давали сумы, чтобы разложить груз на пять лошадей. Обсуждая наши затруднения в юрте демича, калмыки говорили с такой серьезностью и с таким воодушевлением, высказывали такое желание помочь, что я не мог не выразить им свою признательность. Но для того, чтобы сделать это самым приятным для них способом, мне недоставало водки. Посему я прибег к маленькому бочонку спирта, который взял для хранения рептилии и рыб и довольно сильно разбавлял скипидаром, чтобы его не выпили. Изрядную порцию этого спирта я разбавил водой и предложит добрым людям молочно-белый напиток. Они нашли его превосходным и сказали, что редко приходилось пить такую хорошую араку

Наш караван двинулся дальше лесом, который заканчивался на вершине горы также отмирающими деревьями. Почва была как обычно на альпийских равнинах, болотистой, и кроме того, что это сильно затрудняло путь, мох скрывал еще острые камни. На этой равнине нас настигла страшная гроза, так что мы были вынуждены спуститься пониже и искать защиты от дождя под несколькими кривыми лиственницами. Чтобы согреться и обсохнуть, мы разложили большой костер, на котором приготовили себе обед. Переждав дождь, мы отправились дальше и продолжали подъем. Наконец, мы добрались до очень высокой к северу, крутой скалистой стены, у подножия которой от стока снежных вод образовалось небольшое озеро. Оно быпо покрыто толстым слоем льда, так как его почти не достигали солнечные лучи.

Мы увидели еще несколько таких озер, но, поскольку они лежали на открытых местах, то не замерзали. Нам пришлось обойти скалистую стену, подняться на нее до половины с другой стороны и затем спуститься. Солнце стояло уже довольно низко над горизонтом, когда мы поднялись на скалу с другой стороны. До половины подъем был довольно удобен, хотя и мучителен для лошадей из-за острых камней, но дальше он стал очень крутым, был усеян грубой галькой и вел на гребень в несколько футов шириной, откуда можно было видеть страшную пропасть с замерзшим озером на дне и где скоро начинала кружиться голова. У подножия этого галечника шла дорога, но ее покрывали сугробы, которые, подвергаясь в течение дня воздействию солнечных лучей, не смогли бы, однако выдержать лошадь. Поэтому мы не отважились идти по ним, и нам не оставалось ничего иного, как подняться по осыпи и двинуться по скалистому гребню, где мы заметили тропу, проложенную, видимо, дикими животными, а может быть, и охотниками-калмыками.

Крутая осыпь, узкая тропа и острые большие камни, по которым приходилось пробираться, делали эту дорогу страшной. Сначала было еще сносно, однако примерно на половине тропы оказался огромный камень и лошадям пришлось его обходить. Это могли сделать только легко заседланные лошади. Первая вьючная лошадь, которую проводили по это месту упала, и непременно разбилась бы со всеми своими вещами, если бы бесстрашие и сила одного из моих людей не предотвратили беду. Он схватился обеими руками за волосяную веревку, на которой вели лошадь, и, упав за большой камень, держал лошадь до тех пор пока калмыки снова не поставили ее на ноги. Люди были вынуждены снять все тюки и тащить их на своих плечах, а это на узком пространстве, когда один неверный шаг мог стать роковым, было делом в высшей степени опасным и изнурительным. Калмыки, обычно бесстрашные в подобных обстоятельствах, совсем пали духом, и один из них в момент наивысшей для всех опасности воздел руки к небу и стал молиться, причем я понял только одно слово «кутай» (бог). Некоторые растения, каких я прежде не видел, попались здесь на осыпи заставили меня на некоторое время забыть об опасности.

Солнце уже закатилось, когда мы поднялись на самую вершину, где лошади ноги которых израненные острыми камнями сильно кровоточили, были снова завьючены. Теперь мы начали спуск по восточному, менее крутому и не столь каменистому склону, но частично покрытому большим слоем снега, по которому нам предстояло продвигаться. Мне часто пришлось наблюдать и здесь удивительную осторожность калмыцких лошадей, пригодных для таких троп. Чем темнее становилось тем сильнее мы спешили при спуске и, наконец, к нашей большой радости добрались до леса, где, по крайней мере, нашли дров и слегка обогрелись.

Мы поднялись с солнцем и продолжали свой путь, пролегавший теперь в основном по горному склону, который круто вздымается на правом беperу Теректы, бурной горной реки, и образует с противолежащим склоном узкую глубокую долину. Тропа идет на протяжении трех верст на большой высоте, сбоку же поднимается стена, оставляя лошади только узкое пространство. Мы медленно продвигались как бы вися в воздухе причем я последовал примеру калмыков и освободил от стремени левую ногу , чтобы если лошадь споткнется или упадет можно было быстро соскочить на правую сторону, так как потом нельзя надеяться, что лошадь, не имея под собой никакой точки опоры, снова станет на ноги. Такое напряжение на протяжении трех верст я выдержать не мог и счел благоразумным довериться больше собственным ногам и спешился в удобном месте. Моему примеру последовали и все остальные за исключением калмыков.

Было, видимо, около десяти часов утра, когда мы спустились к подножию горы, где надеялись вздохнуть свободнее, однако перед нами оказалось еще одно очень опасное место. Мы были вынуждены взять много выше и переправиться на левый берег Малой Теректы, минуя место слияния этой реки с Большой Теректой. Пониже его есть переправа, хотя река шире, очень стремительна и глубока. При переправе один из моих людей чуть не утонул вместе с лошадью; и почти все наши вещи как и мы сами, намокли. Эта река столь внушительная в такое время года, в сухую погоду часто даже не достигает Катуни и иссякает на равнине, которая простирается на 8-10 верст от гор до этой реки. Мы пересекли эту красивую долину, покрытую пышными травами, простирающуюся на 12-15 верст в длину и окруженную амфитеатром высоких гор, и подъехали к Катуни, чью широкую водную гладь скрывал от наших глаз лес. За рекой находилась д. Уймон, но ее не было видно; из-за леса вздымались только высокие кое-где покрытые снегом вершины Холзуна. Проехав по очень крутому склону (под ногами на ужасающей глубине бурлила вода), мы достигли реки Катунь, образующая несколько небольших рукавов, здесь вдвое шире, нежели у брода, существующего выше устья Большого Ульгумена, и хотя она здесь тоже довольно стремительна, но все же не так, как там. Своими криками мы не могли привлечь ни одного из жителей деревни, которые бы переправили нас на лодках, и сделали несколько ружейных выстрелов, их повторило сильное эхо. Наконец показались люди и в больших лодках перевезли нас вместе с багажом. На том берегу меня встретили несколько крестьян, заранее извещенных о том, что я приеду. Около четверти версты они на лошадях сопровождали меня лесом до деревни, где предоставили мне небольшую комнату в крестьянской избе.

Деревня Уймон обязана своим возникновением нескольким беглым, которые лет 35 тому назад скитались по диким окрестностям Аргута, выше Чуи, впадающего в Катунь, где они скрывались и были пойманы, а затем по милосердному указу императрицы Екатерины II получили разрешение поселиться здесь и проживать на одинаковых правах с калмыками, т.е. платить ясак и быть свободными от податей. Тогда они находились под надзором калмыцкого зайсана, но недавно это отменено. Деревня затерялась в лесах, и это выгодно для местных жителей, ибо способствует их доходной торговле с калмыками и китайцами. Расположена она в долине, которая, как и находящаяся по ту сторону реки (только более узкая), охвачена полукружьем гор.

Эти горы - северный склон Холзуна, отделяющий притоки Катуни от притоков Бухтармы. Эта горная цепь также образует широкий гребень, в направлении к юго востоку она соединяется с высокими горами на левом берегу Чуи, образующими водораздел между Чуей и Бухтармой, а прямо на юго-востоке заканчивается высоким плоскогорьем, где, вероятно берут начало обе эти реки. Средняя точка этой цепи, как мне кажется, если говорить о ее высоте, заслуживает первого места среди всех гор этого региона, второе можно отдать самым высоким гребням Холзуна. Напротив этих гор, на правом берегу Катуни, тянутся менее высокие, и, пожалуй, менее узкие и более длинные цепи, которые отделяют Башкауз и Чулышман - истоки Бии, впадающие в Телсцкое озеро,- от Чуи и на северо-западе, против угла, образуемого слиянием Катуни с Бией, переходят в равнину. У восточного берега Чулышмана и Телецкого озера высокие горы круто обрываются и далее к востоку идут уже так называемые Саянские горы; а к северо-западу, вдоль Бии, дают ответвление, которое переходит в низкие Кузнецкие рудные горы. Все эти горные цепи вместе с только что упомянутыми Урсульскими, Каракольскими, Теректинскими, Чарышскими, Коргонскими, Бащелакскими, Талицкими, Сентелекскими, Тигирецкими, Коксунскими, Ульбинскими и Убинскими белками имеют общее название Алтайских гор. Но жители, как русские, так и калмыки, понимают под словом «Алтай» не столько горы, сколько местность, простирающуюся с верховий Чарыша до Бии и к югу от Катуни. Эта местность охватывает, следовательно, всю область верноподданных калмыков, которых русские называют также алтайцами в противоположность двоеданцам - жителям побережья Чуи, Башкауза и Чулышмана. Такое же различие делают и сами калмыки, которые отличают «Алтай-да» (на Алтае) от «Чуй-да» (на Чуе).

О разнице между «большим» и «малым» Алтаем я ничего не слышал ни от pуccкиx старожилов, ни от калмыков.

Этот обзор гор, который я вкратце дал в конце главы, кажется мне полезным для лучшего понимания дорог и местностей, особенно потому, что до сих пор широко бытует очень путаное понятие об Алтае.